Она обернулась, заметив, что я отстал. На самом деле я вообще не обращал внимания на то, что она говорила. Пару секунд назад едва не споткнулся, когда ощутил волну чужих эмоций. Даже огляделся по сторонам, пытаясь найти человека, которому они принадлежали, но вокруг было пусто. Вообще ни души. Хотя оно и логично. Занятия сейчас всё ещё идут, так что неудивительно. Но вот эти эмоции…

Я поёжился, и дело тут было совсем не в холоде.

Давно я не испытывал такой жуткой, практически бесконечной чёрной обречённости. Пробирающее до самой души чувство горя и потери, от которого самому хотелось волком выть. Откуда? Кому принадлежали эти эмоции? Обычно я держал свой дар на минимуме, чтобы отсеивать от себя чувства других людей. Но сейчас этот поток беспросветного отчаянья пробился даже через этот блок.

— Рахманов! Я…

— Да подождите вы, — отмахнулся я, оглядываясь по сторонам и пытаясь понять, откуда именно шли эмоции. Слева университетский сквер, чьи зелёные лужайки были засыпаны снегом. Справа здание учебного корпуса, откуда мы только что вышли. И всё. Вокруг нас ни души…

— Рахманов, Аркадий Ростиславович не может тратить время на вашу придурь! — строго заявила она, явно раздраженная моим поведением.

Практически не обращая на неё никакого внимания, я вновь попытался найти источник этих эмоций, но так и не смог его обнаружить. Стоило мне ослабить стопор, как эмоции сотен находящихся в здании рядом студентов хлынули на меня сплошным потоком, смазывая всю картинку.

— Рахманов!

— Да-да. Иду я, иду, — торопливо отозвался я и пошёл дальше. — Задумался.

Секретарь что-то ещё бормотала себе под нос, но мне на это было наплевать. Чёрт с ней. Уже и так понятно, что она за фрукт. Я её вспомнил. Тётка работала секретарем в ректорате. Видел её, когда вместе с Софией подавал документы в первый день. И таких людей я не любил. Заполучив в свои руки чуточку власти, они буквально надувались от чрезмерного чувства собственной важности.

За пару минут мы дошли до главного здания и зашли внутрь. Поднялись по лестнице на третий этаж из пяти, где и находился ректорат и, соответственно, кабинет самого ректора. А вот то, что рядом с ним я увидел знакомое лицо, меня насторожило.

— Привет, София, — помахал я ей, но мрачное выражение на её лице оказалось красноречивее любых слов.

Выждав, когда моя провожатая уйдёт, тихо спросил:

— Что происходит?

— Я хотела это у тебя спросить, — прошептала она в ответ. — Я сама не в курсе. Меня вызвали сюда и сказали ждать. Ректор хочет поговорить с нами обоими.

— То есть ты не знаешь, — сделал я вывод.

— А я что только что сказала? — вскинулась она, но сказать что-то ещё не успела.

Дверь в кабинет перед нами открылась, и наружу вышел мужчина в костюме. Немного за тридцать.

— Аркадий Ростиславович готов вас принять, — сообщил он и отошёл в сторону, пропуская нас внутрь.

Ну, сейчас узнаем, что там такого стряслось…

Ректор оказался человеком… любопытным, скажем так. Мужчина около пятидесяти. Высокий. Полноватый, но сшитый на заказ костюм прекрасно это скрывал. С уже начавшей лысеть головой и густой бородой на лице. На носу очки в оправе серебристого цвета. Одетый в темно-синий костюм, он сидел в кресле, когда мы с Софией вошли в кабинет, и не поднял голову от разложенных на столе бумаг, даже после того как дверь за нашими спинами закрылась.

— Присядьте, — произнёс он.

Ну а мы что? Мы заняли места в креслах перед его столом, пока он продолжал подписывать лежащие на столе бумаги.

— Итак, признаюсь, я нахожусь в некотором недоумении, София, — заговорил он спустя пару минут, поставив последнюю подпись и убрав бумаги в сторону.

— В недоумении, Аркадий Ростиславович? — осторожно уточнила у него Голотова.

— Да, дорогая моя, — не глядя на неё, отозвался ректор, складывая подписанные бумаги в папку и убирая её в дорогой кожаный портфель. — В нём самом, в недоумении.

— Могу ли я узнать причину? — всё тем же осторожным голосом спросил София.

— Можете, — кивнул ректор. — Более того, я считаю, что вы должны о ней узнать. Но, позвольте, я для начала задам вам вопрос. Что он тут делает?

На меня оказался направлен указательный палец с надетым на него тяжёлым золотым кольцом-печаткой с гербом университета.

— Я? — не удержался я.

— Да, молодой человек, — кивнул ректор. — Именно вы.

— Аркадий Ростиславович, Александр является моим помощником и ведёт дополнительный курс по адвокатской этике, — тут же пустилась в объяснения сидящая рядом со мной женщина, но тут же оказалась прервана поднятой ладонью.

— София, ну как же так? — удивился ректор, и в его голосе прозвучало искренне непонимание пополам с раздражением. — Подскажи мне, как так вышло, что преподаватель у наших студентов едва ли не младше их самих? Разве ты не видишь тут некоторого противоречия?

Голотова бросила на меня короткий взгляд, буквально глазами прокричав «молчи и не встревай».

— Аркадий Ростиславович, при всём уважении, но устав университета даёт свободу его преподавателям в подборе личных помощников. Точно так же, как дает возможность привлекать людей для дополнительных и консультативных занятий со стороны и…

— Устав университета, София, подразумевает, что эти самые помощники и сторонние консультанты имеют соответствующий опыт и юридическую практику, — мягко прервал её он. — А что мы видим здесь?

Его ладонь указала на меня.

— Молодой человек, не имеющий ни образования, ни практики, ни опыта работы…

— Прошу прощения, но опыт у меня все-таки есть, — уже устав сидеть молчаливой статуей, встрял я в разговор.

— Прошу прощения, не сочтите меня предвзятым, но считать ваши несчастные три месяца до увольнения из «Л Р» я не стану. Да, я не стану спорить, что мне крайне любопытно, как вы смогли туда попасть, так ещё и показать некоторые, скажем так, результаты… но неужели вы считаете, что этого достаточно, чтобы преподавать в моём учебном заведении, молодой человек? Так, будто бы этого мало, я узнаю, что посетивший нас Его Высочество князь Меньшиков лично присутствовал на ваших так называемых занятиях. И это, заметьте, я опускаю факт наличия жалоб на вас со стороны ваших студентов. Может быть, объясните мне, как так получается, что не проходит и недели, как в ректорат на вас начинают поступать жалобы…

— Что я могу поделать, — развёл я руками. — Розовые очки всегда бьются стеклами внутрь.

— Простите? — не понял он меня. — Мне сейчас послышалось?

Открыв ящик стола, ректор достал лист и зачитал написанный на нём текст. Как оказалось, текст весьма знакомый. Я уже слышал его, только из уст Софии.

— Александр Рахманов позволял себе недопустимую резкость и грубость в обращении со студентами. Его комментарии нередко переходили границы профессиональной этики, личные границы и звучали унизительно. В аудитории регулярно ощущалась напряжённая атмосфера, вызванная его снисходительным и пренебрежительным тоном… — Ректор отложил лист на стол. — Я не буду зачитывать целиком. Нет смысла. Уверен, что Голотова непременно ознакомила вас с содержанием этой и других жалоб, что поступили на ваше имя.

А вот интересные у него эмоции. Если нас для чего и вызвали, то точно не для того, чтобы прямо тут распять и уволить, выгнав после этого пинком под зад с территории университета. И это интересно! Сидящий передо мной мужчина филигранно контролировал выражение на своём лице. Просто фантастически, если честно. Настолько, что стоило признать — если бы не мой дар, то я бы не понял, что что-то не так.

Но его эмоции… они вообще не вязались с тем строгим и не обещающим радостного будущего выражением на его лице. Было в них что-то вроде. не знаю, может быть что-то вроде любопытства?

— Да, — не стал спорить. — Уверен, что-то такое там было.

— И? Ваши оправдания? — менторским тоном поинтересовался он.

— А нет их у меня, — хмыкнул я. — Не моя вина, что ваши студентики все такие нежные и ранимые, что стоит лишь раз надавить, и они начинают плыть…