Кто вообще в здравом уме будет относиться к этому существу как к ребёнку⁈

Мальчик взял лист бумаги, исчерканный карандашом и подошёл к нему. Поднял руку и протянул листок.

— Вы ошиблись, ваше высочество, — негромко сказал мальчик. — Точно так же, как ошибся ваш отец двадцать лет назад…

В комнате раздался тихий и глухой стук. Кто-то барабанил по стеклу с другой стороны, стараясь привлечь его внимание. И стоящий перед ним мальчик тоже его услышал.

— Вас ждут, ваше высочество, — с пугающей детской улыбкой произнёс он.

Секунда. Другая. Николай резко развернулся и направился на выход. Открыв дверь, он вышел и закрыл за собой, отдельно проверив, чтобы замок был заперт.

— Что случилось⁈ — резко спросил он у бледного мужчины в медицинском халате. Ещё пять минут назад его здесь не было. И, судя по запыхавшемуся лицу, он примчался сюда только что.

— Ваше высочество… партитура! Она изменилась!

— Покажите! — потребовал Меньшиков.

Слово, которое обозначало нотную запись музыкального произведения, где каждая партия для отдельного инструмента записывалась отдельно, чтобы опытный дирижер мог увидеть всю композицию целиком, подходило в их случае идеально. Николай так и не смог узнать, кому именно пришла в голову эта идея, но смысл в этом имелся.

— Вот, ваше высочество, — торопливо ответил учёный, сунув ему в руки электронный планшет.

Меньшиков взял его в руки и посмотрел на экран. Ещё утром она достигала девяносто семи процентов. Потом, чуть позже, упала до семидесяти девяти и пяти.

Сейчас же перед Николаем горели цифры в шестьдесят пять процентов с небольшим.

— Всё ещё больше шестидесяти, — с нотками облегчения вздохнул Николай. — В пределах наших ожиданий…

— Но, ваше высочество! Мы потеряли больше десяти процентов всего за час! Это…

— Мы уже видели подобное в октябре, — отрезал Николай. — Ничего страшного.

Он уже собирался вернуть планшет, как вдруг показатели на экране вновь сменились. Меньшиков даже моргнул, не способный поверить в то, что видит. Прямо на его глазах партитура вновь сменилась. Шестьдесят пять процентов превратились в зловещие сорок семь.

Стоящий рядом с ним мужчина побледнел, как если бы кто-то поднёс ствол пистолета к его голове.

— В… ваше высочество? Что это значит? Такого ещё не было и…

Николай его не слушал. Вместо этого он посмотрел на рисунок в своих руках. Затем снова на дисплей.

Сорок семь процентов мигнули и превратились в одиннадцать.

Цепочка прогнозируемых событий разваливалась прямо у него на глазах.

— Отправить группу в клинику Распутина! — приказал он. — Немедленно! Пусть действуют по второму варианту. Нельзя допустить, чтобы он…

Число одиннадцать мигнуло, а шкала оценки партитуры событий с обозначением «А. Р.» провалилась вниз.

До самого дна.

На дисплее горели два нуля.

В этот раз сознание возвращалось куда медленнее и болезненнее, чем в прошлый. Оно вернулось ко мне вместе со вспышкой боли. Сильной настолько, что я практически ничего не видел. Да и не соображал толком. Просто на то, чтобы принять тот факт, что я всё ещё жив, мне потребовалось некоторое время. Только я бы никогда не смог сказать, сколько именно. Секунда. Минута. Или же целая грёбаная вечность.

Единственное, что я понял — я всё ещё жив. Каким-то чудом. Уже чуть позднее пришло понимание того, что я даже двигаюсь. Нет. Не сам. Меня куда-то тащили… наверное.

Попытался открыть глаза, но перед мир вокруг оказался размытым и нечётким. По крайней мере поначалу. Резкость возвращалась постепенно. Слово кто-то крутил верньер, осторожно настраивая её.

Да. Меня тащили, грубо держа под руки, пока ноги бесполезно волочились по полу. Первая же попытка пошевелиться привела к тому, что грудь и правый бок отозвались пронзительно и резкой болью. Это немного меня отрезвило и рассеяло муть перед глазами.

И честно говоря, лучше бы этого не случилось. Потому, что мир вокруг походил на написанную безумным художником картину. По некогда чистому полу неровными мазками размазана кровь. Вот, в поле зрения мелькнуло лежащее на полу тело с простреленной грудью, одетое в форму сотрудника клиники. Затем ещё одно. И ещё. Вон, у стены, мужчина в костюме. Лежал на спине раскинув руки, а его шея вывернута под непредусмотренным природой углом. Рядом с ним другой. В тёмной экипировке, напоминающей военную. Тоже мёртвый. В груди отверстий больше чем в куске сыра…

И чем дальше, тем безумнее становилось. Мой взгляд наткнулся на другого мертвеца. Ещё один из нападающих, наверное. Его тело было перемешано со стеной так, что наружу торчали лишь ноги и часть руки. Рядом с ним другой. Только в этот раз, прежде чем меня протащили мимо, я успел заметить из покрытой трещинами стены лишь торчащие ноги. Трещины расходились от них спиралью.

Почему-то создавалось впечатление, что кто-то скрутил коридор, перемолов всех, кто находился внутри него, а затем вновь вернул ему привычный вид. Ну, насколько это было возможно.

Ещё пара тел. Только в это раз те выглядели так, как если бы умерли лет пятьдесят назад. Иссушенная плоть. Натянувшаяся кожа. Из них словно высосали всю жизнь без остатка. Наверно Распутин и Лазарев постарались. Или…

Неожиданная мысль обожгла сознание калёным железом.

— Настя…

Собственный хриплый голос прозвучал как шуршание песка по стеклу. Я попробовал повернуть голову и заметил девушку. Её тащили точно так же, как и меня…

Вся процессия повернулась и зашла в широкий зал. Только через пару секунд до меня дошло, что это просто коридор расширился в своеобразную зону для посетителей. Я узнал это место. Оно находилось рядом с палатами на третьем этаже. Помнил его по своему прошлому визиту, когда побывал тут в качестве пациента. Только сейчас оно находилось в куда более худшем состоянии, чем когда я видел его в прошлый раз. Кровь и грязь повсюду. Пол укрыла россыпь осколков матового стекла из которого были сделаны перегородки, что разделяли места для ожидания посетителей и создавали иллюзию уединенности.

— Ну наконец-то, — услышал я возбуждённый и в какой-то мере даже радостный голос. — Почти все уже собрались!

С трудом подняв голову, я успел увидеть Андрея. Мой проклятый братец стоял в центре открытого пространства. Одет в небрежно растёгнутое пальто, а его перекинутый через шею белый шарф свободно свисал вниз. Андрей встретился со мной глазами. Смотрел на меня до омерзения довольным и предвкушающим взглядом.

И был он здесь не один.

Вокруг него собралось на удивление много народа. Несколько человек с оружием в руках, но меня сильнее удивило то, что вместе с ними здесь находились больше десятка людей в форме сотрудников клиники. Я успел насчитать пятнадцать, прежде чем повернул голову в сторону.

— Бросьте её к остальным, — приказал Андрей, небрежно махнув рукой в сторону пленников.

— М…мама!

— Настя! Отпустите её! Отпустите мою дочь!

Истошный женский визг заставил меня вздрогнуть. Стоящая на коленях с заведёными за спину руками женщина попыталась неуклюже вскочить на ноги.

Караулящий пленников мужчина не стал мешкать. Резкая и грубая пощёчина уронила Валерию Лазареву обратно на пол, к лежащему рядом с ней мужу.

Они все были здесь. Их выстроили у стены, с убранными за спину и скорее всего связаными руками. Я заметил Романа с разбитым лицом и окровавленной рубашкой. Незнакомого на первый взгляд мужчину, в котором я узнал старшего брата Романа. Одетый в порванную больничную пижаму, он выглядел не лучше брата.

Но хуже всех на общем фоне смотрелись Григорий и Павел. Если Распутин ещё как-то умудрялся стоять, тяжело привалившись плечом к стене, то Павел выглядел совсем плохо. Граф лежал на боку с наполовину заплывшим от побоев окровавленным лицом.

— Знаешь, братец, — между тем заговорил Андрей, отойдя куда-то в сторону. — То, что ты здесь — практически подарок! Если честно, то я думал заняться тобой немного попозже, но, похоже, что сама судьба распорядилась, подав тебя в мои руки. Забавно, не правда ли?