Достав телефон, я набрал номер Ксюши.

— Привет, Саш…

— Эри близко? — перебил я её.

— Э-э-э-э-э… А она тебе зачем?

— Дай ей трубку, — попросил я. — Пожалуйста.

— Ладно. Сейчас.

В динамике раздался шум. Видимо, сестра приглушила звук телевизора. Потом звук шагов…

— Чего? — услышал я сонный голос альфы в динамике.

— Эри, помощь твоя нужна, — быстро проговорил я, а затем подробно объяснил ситуацию.

Всё это время Распутин стоял рядом, слушая меня, но не мешая разговору, за что я был ему благодарен.

— Не. Без вариантов. Если она в таком состоянии, то тут уже ничего не сделать, — заявила Эри.

— Слушай, ну хоть что-то же должно быть?

— Может, и должно быть, — равнодушно произнесла она. — Но мне такие способы не известны. Регалии — это дьявольски древний дар. И я понятия не имею, как именно его создали.

— Ясно, — пробормотал я, отключив телефон. — Значит, остаётся только один вариант.

А ведь как не хотелось.

При моих словах у Распутина глаза загорелись надеждой.

— О чём ты говоришь?

— Похоже, что вам всё-таки придётся сделать то, для чего вы тогда приехали в клинику, — вздохнул я.

— Что? — не понял Григорий.

— Всё очень просто. Вам нужно меня убить.

Эх, надо было видеть лицо Распутина в этот момент. Так и хотелось сфотографировать и поставить в рамочку. Вряд ли когда ещё такое увижу — один из влиятельнейших людей в Империи стоял передо мной и удивлённо хлопал глазами.

Правда, долго подобное представление не продлилось. Всего пара секунд, и вот он уже вернул себе самообладание.

— Рахманов, мне сейчас послышалось или…

— Нет, — вздохнул я. — Не послышалось. Мне действительно нужно, чтобы вы меня убили.

А затем вдруг понял, как именно это звучит, и добавил:

— Только не насовсем, пожалуйста. Мне нужно, чтобы вы ввели меня в состояние клинической смерти. Можете?

— Могу остановить твоё сердце, — как-то совсем уж по-деловому кивнул он. — Но зачем тебе это?

— Затем, что узнать прямой ответ я могу только в одном месте. А чтобы туда попасть, мне нужно сдохнуть. Ну или находиться на самой границе, так сказать.

— Источник Реликвии? — моментально понял он.

— Верно.

— Ты уже…

Я кивнул, даже не дав ему договорить.

— Да. Тогда, в клинике… Ладно. Сейчас это не важно. Главное, чтобы вы смогли вернуть меня.

— Как я уже сказал, я могу остановить твоё сердце, — задумчиво произнёс он. — Это даст тебе от четырёх до шести… Хотя нет. Скорее уж четыре минуты. Ты уверен, что сможешь справиться за такое время?

И вот что ему на это сказать? В прошлый раз этот мерзавец говорил, что время там идёт быстрее, чем в реальности. То есть если тут проходит минута, то там… А чёрт его знает. Точного ответа у меня всё равно не было.

— Нет, думаю, что лучше домой поеду и спать лягу, — зло ответил я, скидывая куртку и пиджак на стол и подходя к креслу. — Давайте уже, пока я не передумал.

Страшно ли мне было в этот момент? Конечно, мать вашу. Вот охереть как. Нормальные люди не просят, чтобы их убили. Особенно если просить об этом тех, кто уже однажды едва этого не сделал. Как и любой нормальный человек умирать я не хотел от слова совсем. Вот вообще. Но…

Опустившись в кресло, уселся поудобнее и кивнул подошедшему ко мне Распутину.

— Давайте уже, — резко произнёс я, надеясь, что голос не слишком сильно дрожит. — Пока я реально не переду…

Прежде чем я успел договорить, Григорий сделал резкий выпад рукой со скоростью молодого и сильного фехтовальщика. Настолько быстрый, что ладонь превратилась в размытое пятно, устремившись мне в грудь. Вытянутые указательный и средний палец уткнулись в то место, где находилось сердце

Короткая бледно-зелёная вспышка, и по груди разлился пугающий холод.

Вряд ли я когда-либо смогу забыть эти ощущения. Сердце будто сжали в кулак невидимые тиски. Грудь резануло болью. На меня накатил короткий, едва ощутимый приступ тошноты, вслед за которым пришло головокружение.

Попытка схватиться за грудь встретила сопротивление со стороны Григория. Он схватил мои руки и вернул их на подлокотники кресла.

— Успокойся, Рахманов, — словно сквозь толщу воды я услышал голос Распутина. Целитель опустился на одно колено рядом с креслом и теперь придерживал моё готовое вот-вот завалиться вперёд тело. — Всё в порядке. Всё так, как и должно быть. Сердце больше не бьётся и не питает твою кровь кислородом. Осталось немного. Совсем немного.

Сказать, что эти слова, сказанные до отвращения холодным и спокойным голосом, меня успокоили, означало бы нагло соврать. Сознание пыталось сорваться в паническую истерику, и я всеми силами удерживал себя от этого бесполезного шага. Хотя бы в «последние мгновения» хотелось мыслить ясно.

Ну или мыслить вообще хоть как-то.

Тело попыталось судорожно вздохнуть, но не смогло даже этого. Боль в груди была такая, что перед глазами потемнело. И эта темнота даже не думала отступать. Она ширилась, распространяясь во все стороны и окутывая собой всё вокруг, погружая окружающий меня в непроглядный, пугающий мрак.

Последнее, о чём я успел подумать, было то, что, наверное, именно так и умирают люди и…

Григорий коснулся шеи обмякшего в кресле молодого человека. Пульс больше не прощупывался. Перед ним в кресле сидел мертвец.

Почти…

Дверь за его спиной скрипнула и открылась.

— Знаешь, не будь мы друзьями, я бы сказал, что лучшего шанса у нас просто не будет, — пробормотал вошедший в комнату Василий Уваров.

— Не будь мы друзьями, я бы убил тебя за такие слова, — обернулся к вошедшему в комнату графу негромко проговорил Григорий. — Он единственный шанс для Елены.

— Если это вообще возможно, — не подумав, бросил Уваров, но, заметив тот взгляд, которым на него посмотрел Распутин, осёкся. — Извини. Я не хотел. Я же знаю, как она дорога для тебя, просто…

— Нет, Василий, — резко перебил его Григорий. — Не «просто»! Этого вообще никогда не должно было случиться! Елена никогда не должна была получить эту проклятую силу! Этот парень никогда не должен был жертвовать своей жизнью, чтобы спасти её! Мы никогда не должны были думать о том, чтобы убивать молодых!

Он посмотрел на лишённого сознания Рахманова и с сожалением покачал головой.

— Это всё наша вина, Василий, — проговорил он с отвращением в голосе.

— Разумовские…

— Не вали всё на Илью! — рявкнул Григорий. — Кто бы на его месте не захотел большего⁈ А⁈ Я тебя спрашиваю, Василий! Будь ты в его шкуре и обладая такой властью, ты бы не подумал о том, чтобы самому занять императорский трон⁈

— Ты прекрасно знаешь ответ, — спокойно отозвался Уваров. — Я как минимум обдумал бы такой вариант.

Григорий лишь вздохнул.

Он понимал, какая храбрость сейчас потребовалось его другу, для того чтобы сказать это вслух. Такими словами на ветер не бросаются. Даже в шутку. Однажды произнесенные, они неминуемо начнут жить собственной жизнью и вполне могут достигнуть тех ушей, которым никогда не стоило их слышать.

— Вот именно, — наконец проговорил он, поднимаясь на ноги. — И поэтому, когда он придёт в себя…

— Если придёт, — попробовал поправить его Уваров, но Григорий отрицательно покачал головой.

— Я позабочусь о том, чтобы это случилось, Василий, — грозно произнёс он с таким выражением на лице, что Уваров поморщился.

Он ещё не забыл истории своего деда. Те самые, короткие и тихие, которые старый отец его отца рассказывал ему по вечерам. О Великой Войне.

Все мальчишки любят слушать о героических подвигах. Истории о героизме и победах. Их юные сердца жаждут прикоснуться к тому, что они считали триумфом.

Да только совсем юный Василий Уваров хорошо запомнил тихие истории старика. Помнил тот дрожащий голос, которым он описывал всю ту кровь и грязь, в которой им приходилось сражаться ради своего императора и империи. В этом не было ничего героического или возвышенного. Лишь жестокая и отвратительная правда.