Перед первой внешней стеной Терминуса, на ровной каменной равнине, стояла армия. Или, вернее, то, что от нее осталось.

От несокрушимой силы, которая неделю назад ворвалась в Великий Лес, осталась лишь тень — едва ли четверть, но даже эта горстка вызвала ледяное уважение. Они были изранены, измотаны, их доспехи почернели от гари и покрылись трещинами, но выстояли. В прорезях шлемов глаза горели не страхом, а выжженной, холодной решимостью. Они прошли сквозь ад Леса, сквозь безумие Пустоши, сквозь артиллерийский огонь и ярость зараженных. И выжили.

Войско иномирцев мгновенно перестроилось. Командиры прошли вдоль строя, их голоса глухо прозвучали от усталости, но слова донеслись даже до нас, на высокой башне. Не тратя ни секунды на отдых, не пытаясь даже перевязать раны, они двинулись на штурм.

Первая стена встретила их градом стрел, камней и кипящего масла, но это была лишь прелюдия. Когда первые штурмовые лестницы впились в камень, а тараны загрохотали у ворот, в бой вступили защитники.

Стены ожили. Творцы, занявшие позиции на крепостных зубцах, обрушили на штурмующих шквал смертоносных ловушек. Земля под ногами атакующих превратилась в вязкую трясину, поглотив десятки жизней. Из бойниц вырвались сгустки сковывающей энергии, окутывая целые отряды и превращая их в беззащитные мишени. Усиленные активными оборонительными контурами стены стали гасить удары таранов.

Но иномирцы не остановились. Их Системщики восстановили разрушенные лестницы и пробили бреши в обороне. Воины противника карабкались на стены по трупам своих товарищей, и когда первые из них достигли вершины, началась кровавая бойня.

Именно в этот момент проявилась истинная ценность Стражей Пристанища. Бранка и ее ветераны держались позади Творцов, их низкие, хриплые голоса звучали непрерывно, направляя и координируя:

— На башне семь, сектор четвертый — готовятся к прорыву! Часового, немедленно!

— Ворота держатся, но трое Системщиков атакуют запоры. Нужен точный удар!

Творцы подчинялись беспрекословно. Не потому, что Бранка была их командиром, а потому, что ее приказы были безупречны. Она видела поле боя как единое целое, предугадывала каждый шаг врага, знала, когда и куда нанести удар для максимального эффекта. Благодаря ей каждое умение, каждый артефакт достигали цели.

Час за часом, под вой ветра и грохот битвы, я наблюдал за этим грандиозным, эпическим противостоянием. Это была не схватка героев, а война машин из плоти и стали. Мясорубка, перемалывающая всех без разбора: ветеранов, новобранцев и гениальных Системщиков.

Я осознал простую, ужасающую истину: в такой войне личная сила не имеет значения. Ты — лишь винтик, либо выдержишь давление системы, либо сломаешься и исчезнешь.

Когда иномирцы, ценой чудовищных потерь, преодолели четвертую стену, я вдруг заметил, что на башне кого-то не хватало.

Мое внимание наконец отвлеклось от кровавой бойни внизу. Я огляделся. Кай стоял на своем посту, Бранка — на своем, Лериан и Таль — у стола. Гаррет — в тени, Лина — рядом со мной.

Но где Элронд?

Легкая, холодная тревога кольнула меня. Куда он мог запропаститься в такой критический момент? Интуиция, или, скорее, «Боевое Чутье», встрепенулось где-то глубоко, посылая тихий, тревожный сигнал.

Я начал осматриваться внимательнее, и это заметил Кай. Он отвлекся от боя, его взгляд мгновенно сфокусировался на мне.

— Что случилось? — спросил он.

— Элронда нет. — выдавил я. — Куда он пропал?

Лицо Кая не изменилось, но в его глазах мелькнуло молниеносное вычисление. Затем его взгляд устремился вниз, в самое сердце города, к статуе Топора.

Я проследил за ним. Внизу, на пустой площади, у подножия древней статуи, стояла спиной к нам одинокая фигура в серой робе. Элронд. Лицо его было направлено к монументу и парящей перед ним сфере щита мира. Он что-то делал. Его руки двигались — неспешно, с какой-то странной, почти ритуальной точностью.

— Нет… — прошептал Кай с наполненный ледяной яростью пониманием.

Он не стал ничего объяснять, не закричал, а просто развернулся и прыгнул с башни.

Кай приземлился на крышу одного из ближайших зданий, оттолкнулся и помчался дальше, к площади, перепрыгивая с крыши на крышу, не теряя ни секунды.

Я не раздумывая прыгнул вслед за ним. Сердце колотилось в груди, в голове гудел один и тот же вопрос: «Неужели? Неужели Элронд…».

Но мы не успели. Оставалось всего несколько метров до статуи, когда раздался взрыв.

Бесшумная, ослепительная вспышка чистого белого света вырвалась рядом со статуей Топора, сметая все на своем пути. Ударная волна врезалась в грудь, подбросила меня в воздух и швырнула на камни мостовой. Мир на миг исчез, сменившись оглушительным звоном и белым заревом в глазах.

Я упал на спину, тело пронзила боль, но я почти не почувствовал ее. Лежа, задыхаясь, без сил подняться, я все же поднял голову.

Площадь заливал странный, призрачный свет, исходивший от статуи. А перед ней стоял Элронд.

Его седые волосы словно затрепетали, когда из груди вырвался смех. Тихий, почти безумный хохот эхом донесся даже до меня. На лице играл триумф, ликование и что-то еще, неуловимое и пугающее.

Затем он опустил руку в складки робы и извлек предмет: небольшой диск, отполированный до зеркального блеска, цвета темного янтаря. Элронд прижал его к груди, и вокруг него мгновенно образовался полупрозрачный купол энергии, который переливался всеми оттенками радуги, издавая ровное, завораживающее гудение.

Абсолютная защита. Точно такой же артефакт был у Проводника императора. Ничто не могло его пробить.

Кай, оказавшийся ближе меня к статуе, медленно поднялся на одно колено. Его доспех был покрыт пылью и мелкими сколами. Он смотрел на Элронда, и в его взгляде не было ни удивления, ни страха — лишь леденящая, беспощадная ясность.

— Что… все это значит, Элронд? — спросил Кай. В его голосе, несмотря на внешнее спокойствие, прозвенела сталь, закаленная в тысячах битв.

Старик перестал смеяться. Он повернулся к нам, его лицо, освещенное изнутри странным светом, казалось почти нечеловеческим.

— Это значит, Кай, — произнес он, и его бас окрасился торжествующей металлической ноткой, — что наконец-то случилось то, чего я добивался всю свою долгую жизнь. Щит… пал. Миссия моего отца выполнена.

Он сделал паузу, наслаждаясь нашими лицами. Кай застыл. Я замер, не в силах пошевелиться.

— И скоро сюда прибудет не то мясо, которое отвлекало ваше внимание все это время. — продолжил Элронд. — А настоящие силы вторжения. Те, кто ждал этого момента веками. И все… будет закончено. Терминус падет. Эйвель будет открыт. А я… буду тем, кто откроет врата. Я победил.

Он стоял под сводом непробиваемой защиты, озаряя нас улыбкой. А за его спиной, на площади, у подножия статуи Топора, сфера Мира… погасла. Ее радужное сияние сменилось пепельной серостью, а затем и вовсе растворилось в воздухе. Сфера медленно опустилась на землю и рассыпалась в пыль.

От великого щита не осталось и следа.

Кай не пошевелился, но я заметил, как по его лицу пробежала волна невыносимой душевной боли. Его пылающие глаза уставились на Элронда с немым, звериным непониманием.

— Теодор… — хрипло проскрежетал Кай. Это прозвучало не как обращение, а как приговор самому себе. — Он не стал бы… Не мог… Он… верил в этот мир… в нас.

Элронд рассмеялся еще сильнее, смех был похож на скрежет ржавых шестеренок в мертвом механизме. В его бархатном басе больше не было ни мудрости, ни тепла — лишь ледяное, беспредельное высокомерие.

— Ты всегда был сентиментальным глупцом, Кай! — воскликнул он, широко раскинув руки. — Мой дорогой отец был таким же романтичным мечтателем, как и ты! Но в отличие от тебя он понял: этот мир, как и все прочие, — всего лишь сырье. Топливо для тех, кто сильнее, умнее, достойнее!

Взгляд Элронда стал отстраненным, почти мечтательным.