— Так точно, капитан. Понятно.

— Отлично. Иди отдыхай. Жду тебя завтра в это же время. Не опаздывать.

Он развернулся и ушел твёрдым, размеренным шагом, оставив меня одного на пустом плацу с гудящими мышцами и крутящейся в голове новой истиной: путь к силе начинался не с волшебных умений, а с боли, пота и железной дисциплины.

Я побрёл домой, чувствуя себя так, будто меня переехал каток, а потом ещё и отполировали до блеска. Мысли были путаными, но в целом я был доволен. Да, было невыносимо тяжело. Да, капитан оказался тем ещё садистом. Но я видел систему в его безумии. Видел цель. И это зажигало внутри какой-то новый, неизвестный до сих пор огонёк.

Эти размышления прервал голос, холодный и разборчивый, словно удар стального клинка по камню.

— Выносливость у тебя любопытная, деревенский мальчик.

Я вздрогнул и замер. Из тени арки, ведущей с плаца, вышел Аррас. Он был в своих изящных доспехах, с руками, скрещенными на груди. Его серые, холодные глаза изучающе скользнули по моей потной, грязной фигуре, задержались на дрожащих от перенапряжения руках.

— Я видел твои занятия. — продолжил он без всяких предисловий. — Горст знает толк в извращениях. Но обычно после таких «разминок» новички либо плачут, либо блюют. Ты же ещё и на ногах стоишь. Расскажи, в чём твой секрет?

Ледяная струя пробежала по моей спине. Его внимание было последним, чего мне хотелось. Я сделал максимально глупое и усталое лицо, какое только смог изобразить.

— Секрет, господин Аррас? — я с наигранным недоумением развёл руками, которые тут же предательски дрогнули. — В жизни, наверное. Она у нас тут, в глуши, тяжёлая. Не до изнеженности. Таскал воду, колол дрова, потом монстров рубил… Привык.

Он смотрел на меня не моргая. Его лицо было каменной маской, но я чувствовал, как его пронзительный взгляд пытается просверлить мой череп и выудить оттуда правду. Он не верил. Не мог поверить, что простая деревенская закалка может позволить выдержать адскую муштру Горста.

— Привык. — повторил он без всякой интонации. — Интересная привычка.

Его взгляд скользнул в сторону уходящей фигуры капитана, потом вернулся ко мне. В его глазах читалось не столько подозрение, сколько любопытство учёного, нашедшего странный, не поддающийся быстрой классификации образец.

— Ну что ж… Продолжай в том же духе.

Он не стал меня больше задерживать. Просто слегка кивнул и растворился в тени арки так же бесшумно, как и появился. Я постоял ещё несколько секунд, чувствуя, как по спине бегали мурашки. Его внимание было похоже на прицел снайпера, что уже навелся на цель. Он что-то заподозрил. Возможно, не то, что есть на самом деле, но его интерес был смертельно опасен.

Мне нужно было быть ещё осторожнее. Намного осторожнее.

Дом встретил меня запахом свежего дерева и дыма от очага. Орн не сидел сложа руки. Он сидел на своём любимом табурете у верстака, что старик принес из сарая, сгорбившись над каким-то небольшим предметом, зажатым в тисках. В руках у него был изящный резец, и он с привычной, почти хирургической точностью выводил им сложный узор на поверхности дерева.

Я постоял немного в дверях, наблюдая за ним. На его лице было выражение глубокой концентрации и лёгкой улыбки — того самого состояния потока, когда мастер и материал становятся единым целым. После всех ужасов осады, смерти и имперского давления эта картина была на удивление мирной и целительной.

— Что это ты делаешь, старик? — спросил я, снимая потную рубаху и с наслаждением потягиваясь. Мышцы отозвались глухой болью, но уже терпимой.

Орн вздрогнул, оторвавшись от работы, и посмотрел на меня. Его глаза блестели.

— А, вернулся наш герой-спаситель. — он усмехнулся, но в его голосе не было язвительности, лишь лёгкое подтрунивание. — Выжил?

— Еле-еле. Капитан Горст — садист чистой воды.

— Зато какой учитель! — Орн отложил резец и протянул мне то, над чем работал. Это был деревянный медальон, на котором он вырезал сложный, переплетающийся узор, напоминавший крыло птицы. Работа была тонкой, почти ювелирной. — А я вот… возвращаюсь к истокам.

Я с интересом повертел медальон в руках. Дерево было тёплым и приятным на ощупь.

— К каким истокам?

— К ремеслу, мальчишка! К настоящему делу! — он выпрямился, и его сгорбленная обычно спина распрямилась с гордостью. — Пока этот стервятник Клейн тут хозяйничал, не до того было. А теперь… Теперь другое дело. От Клейна давно ничего не слышно, видимо все-таки покинул город. Его покровитель, лорд Вернон, руки умыл, и кинул своего шестёрку на растерзание. Так что теперь ничто не мешает мне попытаться вернуть себе старую лавку.

— Лавку? — удивился я.

— А то! — он оживился. — Я ведь не всегда в этой развалюхе сидел. У меня была своя мастерская в центре, недалеко от площади. Лучшие амулеты и обереги в городе делал. Пока конкуренты с помощью подставных бумаг не разорили, а потом и лавку за долги отобрали. Но долги-то были липовые! Теперь, с помощью Агаты и её бумажек, у меня есть шанс всё вернуть. Только вот… — его пыл немного поугас. — Для этого нужны деньги. На первый взнос, на материалы… А где их взять? Вот и думаю, может, пора снова начать работать по-настоящему. Делать не просто поделки для себя, а вещи на продажу. Качественные.

Я посмотрел на его работу, на его натруженные, но такие умелые руки, и что-то ёкнуло внутри. Это был шанс. Шанс не только для него, но и для меня. Совместить обучение у Горста с развитием «Живого ремесла». И помочь человеку, который стал мне ближе всех в этом мире.

— Я помогу. — сказал я просто и твёрдо.

Орн посмотрел на меня с удивлением.

— Ты? Да у тебя же свои тренировки, свои дела…

— Мои дела — это и есть становление сильнее. — перебил я его. — А сила бывает разная. Умение создавать — это тоже сила. Я хочу учиться настоящему мастерству, а не только топором махать. Так что давай, учи. Совместим приятное с полезным. Буду твоим подмастерьем. А заодно и денег заработаем.

Старик смотрел на меня, и в его глазах читалась целая гамма чувств — нежность, гордость, надежда.

— Ну что ж… — он снова взял в руки резец. — Раз ты такой решительный… Тогда смотри и слушай. Видишь этот узор? Он здесь не просто так. Каждая линия следует за волокном, подчёркивает его красоту, а не ломает её. Ремесло — это не борьба с материалом. Это диалог…

И он начал объяснять. Говорил о породах дерева, о их свойствах, о том, как правильно держать инструмент, как чувствовать сопротивление материала. Я слушал, впитывая каждое слово, каждый нюанс. Чувствовал, как знания оседают во мне, складываясь в новую, неизведанную картину мира.

Мы проработали до самого вечера. Сначала теория, потом практика. Орн показывал, я пытался повторять. Получалось криво, неумело, пальцы были исколоты и исцарапаны. Но я не сдавался. Та же дисциплина, что заставляла меня подниматься на плацу, заставляла меня снова и снова пытаться вывести идеальную линию резцом.

И потихоньку, очень медленно, у меня начало получаться. Руки запоминали движения, взгляд учился видеть текстуру. Мы не создали ничего ценного — лишь гору стружки и несколько кривоватых заготовок. Но это было не важно. Важен был процесс. Диалог.

К вечеру мы устали, но были довольны. Зажгли лампу, сварили простую похлёбку. Сидя за столом, мы болтали о пустяках, строили планы на завтра. За стенами нашего дома был огромный, страшный и непредсказуемый мир, полный монстров и смертельных тайн. Но здесь, в кругу света от лампы, пахнущего дерева и еды, было тепло, уютно и… по-настоящему.

Жизнь, исковерканная болью и потерей, потихоньку, со скрипом, возвращалась в своё русло. И это не могло не радовать. Это давало силы смотреть в завтрашний день не со страхом, а с решимостью и тихой, спокойной надеждой.

Проснулся я от того, что всё моё тело единогласно и недвусмысленно потребовало моей немедленной смерти. Не в переносном смысле, а в самом что ни на есть прямом. Казалось, каждая мышца, каждый сухожилий, каждая микроскопическая фибра плоти взбунтовалась, сформировала профсоюз и объявила бессрочную забастовку под лозунгом «Хватит это терпеть!».