Не та безумная, озлобленная женщина, которая жаждала уничтожить мир, а та, какой она могла бы стать. Та, какой, возможно, видел ее Элронд в самом начале, выбирая себе орудие. Ребенок, полный потенциала, извращенный и обращенный в разрушение.

Ее призрак кивнул мне, и в глубине ее глаз мелькнуло что-то похожее на… извинение. Или, быть может, освобождение? В тот же миг все призраки — воины, имперцы, девочка — одновременно шагнули вперед и слились с сияющим лезвием Топора.

Они стали его памятью и болью.

Но этого все еще было недостаточно. Чувство настойчиво толкало меня к самой сути.

По обе стороны от Топора сгустились два шара света. Первый — голубоватый, с узнаваемыми очертаниями материков и океанов, с тонкой, хрупкой атмосферой — Земля. Мой потерянный дом. Мир офисов, кофе, мокрого асфальта и тихой, бессмысленной тоски. Мир, по которому я скучал до сих пор.

Второй шар был больше, с незнакомыми очертаниями — Эйвель. Суровый, жестокий, прекрасный мир, ставший моим новым домом. Мир, который доверил мне свою судьбу. Мир, который я поклялся защитить.

Я был Первым Игроком двух миров, а это не просто звание, не просто титул — бремя. Ответственность перед миллиардами существ, даже не подозревающих о моем существовании. Перед двумя реальностями, чьи судьбы теперь странным образом были связаны во мне.

Оба шара, медленно вращаясь, устремились к Топору и растворились в нем, оставив лишь легкое, вселенское эхо.

И наконец… пришла очередь самого сокровенного. Я вытащил наружу не образы, а чистые, нефильтрованные чувства.

Одиночество первого дня на незнакомом поле, с топором в руках и Системой в голове.

Радость обретения друга в лице Мимио, тепло первого приема у Орна.

Жажда защиты, вспыхнувшая при виде страха в глазах Лины, при виде гибели товарищей.

Ответственность, тяжелая, как гора, обрушившаяся на мои плечи.

И, наконец, решимость. Стальная, несгибаемая, выкованная в поте, крови и слезах. Решимость стоять, биться, победить или умереть.

Все эти эмоции клубком хлынули в Топор. Он впитал их, переплавил, превратил в свою суть.

И в этот миг я увидел, как последние цифры на иконке Мимио стремительно приближались к нулю. Я закричал от ужаса перед этим апокалиптическим расходом. «Прекрати! Остановись! Этого достаточно!». Но Мимио лишь посмотрел на меня своими безликими, но бесконечно добрыми «глазами», подошел ближе и обнял.

— Прощай. — прошептал он.

И связь оборвалась окончательно… Золотой поток энергии иссяк, иконка Помощника рассыпалась в пыль и исчезла, оставив после себя зияющую, холодную пустоту. Мимио отошел от меня, его сияние стало призрачным, едва заметным, но он улыбался. Затем сделал шаг к топору и его форма, легкая, как туман, втянулась в него, став последней, завершающей частью.

Все стихло.

Передо мной висел завершенный артефакт. Он не светился, не пульсировал, а просто… был. Абсолютный, совершенный. Воплощение всей моей истории, боли, любви и воли.

«Топор Творца» (Внеклассовый артефакт Основания).

Воплощенная воля Первого Игрока двух миров.

Я протянул руку, взял его и покинул Живое Ремесло. Реальность обрушилась на меня с оглушительным шумом и яростью. Я стоял на том же месте, по моим щекам текли горячие, соленые слезы.

Подняв голову, я увидел, что на площади все еще бушевала безнадежная атака. Гаррет продолжал посылать в купол Элронда ослабевающие залпы. Бранка, опираясь на клинок, тяжело дышала, силы покидали ее. Лериан сидел на камнях, уставившись в пустоту с выражением полного отчаяния.

Элронд же, внутри своего радужного кокона, наблюдал за происходящим с театральной скукой, его лицо украшала неизменная ухмылка.

Я сделал шаг вперед, потом еще один. Каждый мой шаг по каменным плитам звучал тяжело и мерно.

Сначала меня не заметили. Но затем Бранка резко обернулась, словно почувствовав что-то. Ее глаза расширились. Она увидела слезы на моем лице, топор в руке, и что-то в ее взгляде дрогнуло.

Затем взгляд Гаррета упал на меня. Он мгновенно прервал атаку, руки безвольно опустились. Истощенное лицо повернулось, и в глазах, потухших от изнеможения, вспыхнула искра немого вопроса.

Лериан медленно поднял голову.

Последним на меня обратил внимание Элронд. Его прежняя снисходительная ухмылка начала таять, как снег под солнцем. Мудрые, проницательные глаза сузились, изучая сначала меня, а затем — топор. Он всматривался, и уверенность, казавшаяся незыблемой, дала первую трещину. В его взгляде промелькнула… неуверенность, граничащая с испугом.

Я подошел вплотную к радужному куполу. Мое отражение исказилось на его переливающейся поверхности.

— Иномирным прихвостням. — произнес я, и мой голос прозвучал странно: тихо, но так, что его услышали все, даже сквозь гул угасающих атак. — Предателям этого мира… здесь не место.

Я обратился внутрь себя, к едва тронутой ветви силы, что открылась мне в самый темный час.

Путь Защитника Мира

В груди вспыхнула «Нерушимая Клятва», умножая мою решимость. Незримые нити «Единства Цели» протянулись к Бранке, Гаррету и Лериану, делясь с ними крупицей моей стойкости. А «Ненависть Предателя» — холодная, беспощадная сила — нацелилась на фигуру за куполом.

Я медленно, с кристальной четкостью, поднял Топор Творца.

Элронд отшатнулся. Впервые за весь этот кошмарный спектакль его лицо исказилось чистым, неприкрытым потрясением.

— Нет… — прошептал он. — Это невозможно… Абсолютная защита…

— Я выношу тебе смертный приговор. — перебил я его. В моих словах не было злости, лишь бездна ледяной, окончательной уверенности. — От имени этого мира. От имени всех, кого ты предал.

И я нанес удар. Не быстрый, не яростный — это движение было наполнено неотвратимой, плавной грацией. Топор опустился по дуге, и его прозрачное лезвие, мерцающее внутренними звездами, коснулось радужного купола.

Раздался чистый, высокий звон, как от лопнувшего хрустального колокола.

Купол Абсолютной защиты не треснул, а… рассыпался. Миллионы радужных осколков взметнулись в воздух и испарились, не успев коснуться земли. Но топор не остановился. Его траектория была безупречной: он прошел сквозь то место, где только что был купол, и устремился вниз, к Элронду.

Старик не успел даже вскрикнуть. В его глазах застыло абсолютное, немое недоумение. Он смотрел на топор, вонзающийся в грудь, и, казалось, до последнего мгновения не верил в происходящее.

Лезвие вошло без сопротивления, будто в пустоту. Ни крови, ни вспышки — Элронд просто… погас. Его тело потеряло опору и рухнуло на камни, застыв на спине. Широко раскрытые глаза смотрели в темнеющее небо, но в них уже не было ни высокомерия, ни хитрости. Лишь бездонная пустота.

Мысленным усилием вернув топор в руку, я бросил взгляд на неподвижно лежащего Элронда. Его губы дрогнули, и из них вырвался хриплый, кровавый шепот:

— Нет… не может… быть… План… был… идеальным… Они… должны… были… уже… прийти…

И его взгляд застыл навеки. В последней мысли не было раскаяния или страха — лишь досада от того, что расчеты дали сбой. Площадь окутала гробовая тишина, такая, что даже Молчаливая Пустошь показалась бы шумной. Ветер стих, даже гул битвы на стенах замер, словно сама война затаила дыхание.

Все смотрели на меня. Бранка, Гаррет, Лериан — в их глазах читался немой шок, смешанный с облегчением и почти суеверным страхом.

Я опустил Топор Творца. Его тяжесть внезапно стала невыносимой — не физической, а давящей на душу. Цена… оказалась слишком высока.

Развернувшись, я направился к Каю. Он все еще лежал на земле с закрытыми глазами, но цвет лица у него уже не был смертельно-серым, а стал бледным. Аккуратно, почти с благоговением, я поднял его и поднес к статуе Топора. Опустив Кая так, чтобы он мог дотянуться, я отступил.

Кай медленно открыл глаза. В них не было боли или удивления, лишь глубокая, неизмеримая усталость и… благодарность. Он посмотрел на меня и едва заметно, но очень отчетливо, кивнул.