Привычным движением руки я вызвал голографические чертежи. Десятки известных мне артефактов парили в воздухе: «Страж Порогов», «Колючий Часовой», «Факел Феникса», «Сердце Ледяного Прилива». Я начал мысленно прикидывать, как их можно совместить. «Страж» дает защиту, «Часовой» — сковывание, «Факел» — урон огнем… Можно ли создать умение, которое сначала защитит союзника, затем скует врага около него, а после нанесет сконцентрированный огненный удар? Я принялся перемещать голограммы, нащупывая связи между ними.

Кай, наблюдая за моими манипуляциями, медленно, но отрицательно покачал головой. В его взгляде не было разочарования, скорее понимание и даже предвкушение.

— Ты действуешь, как… дилетант. — сказал он мягко. — Хотя чего-то подобного я и ожидал увидеть. Ты мыслишь категориями «что есть», а нужно мыслить категориями «что может быть». Ты пытаешься склеить старые кирпичи вместо того чтобы замесить новый раствор и вылепить из него форму, которую еще не видел свет.

Он вздохнул.

— Что ж, словами это долго, проще один раз показать. Очисти пространство и наблюдай. Не анализируй, не ищи логику — просто смотри и чувствуй.

Я послушно убрал все голограммы. Перед нами снова осталось лишь чистое, пульсирующее голубым светом пространство навыка и парящий в центре Мимио.

То, что произошло дальше, навсегда изменило мое понимание слова «творчество».

Кай не стал вызывать перед собой артефакты или схемы. Вместо этого он поднял руку и коснулся кончиками пальцев своего виска. Он закрыл глаза, на его лице отразилась глубокая, почти болезненная концентрация.

В самом центре пространства, начало формироваться… воспоминание.

Сначала появились лишь смутные сплетения цветов, звуков и запахов. Затем картина прояснилась. Перед нами предстала комната- скромная, но наполненная теплом. Деревянные стены хранили уют, тканый ковер мягко устилал пол, а в камине весело плясали языки пламени. У окна, в кресле-качалке, сидела женщина. Время оставило на ней свой след: седые волосы были собраны в строгий узел, а морщины, словно тонкие нити, покрывали лицо, некогда несомненно прекрасное. Но глаза… В них горел живой, теплый огонь. В ее руках были длинные спицы и клубок шерсти цвета морской волны.

Она не просто вязала, а Творила. Каждое движение ее пальцев было отточенным, но при этом удивительно плавным. Взгляд ее был устремлен не на спицы, а куда-то в глубину души, будто она видела не нить и узор, а нечто большее. С каждой секундой ее движения набирали скорость. Спицы искрились в воздухе серебристыми всполохами, а шерсть из клубка сама тянулась к ним, как живая.

Из-под стремительных спиц начал рождаться… шарф. Но какой! Он был не просто куском ткани, а волной, музыкой, полетом. Казалось, его нити были сотканы не из шерсти, а из вечернего бриза, из лунного отражения на воде, из шепота листвы. Он уже парил на весу, хотя работа еще не была завершена, и каждый новый ряд лишь усиливал его неземную красоту.

Закончив творение, женщина подняла взгляд и устремила его вдаль. Ее глаза встретились с Каем. Не с тем, который стоял рядом со мной, а с тем, чье воспоминание мы только что пережили. Уголки ее губ дрогнули и в улыбке женщины смешались безмерная нежность, гордость и тихий шепот… прощания.

Воспоминание не оборвалось, оно продолжило свое течение, словно оживший ручей.

Прямо в воздухе комнаты, рядом с женщиной, возникло… море. Бескрайнее, бурное, седое от пены. Женщина взглянула на него без тени страха, протянула руки и… отпустила шарф.

Тот плавно коснулся водной глади. Женщина на кресле мягко растворилась, будто ее и не было, будто она была лишь тенью, отброшенной этим воспоминанием, но шарф продолжил свое движение. Течение подхватило его, и он поплыл, извиваясь и переливаясь в волнах, словно живое существо.

Долгое время он скользил в безмолвной глубине, где царил вечный мрак. Внезапно его заметило Оно. Не рыба, а настоящее Чудовище. Существо столь колоссальных размеров, что его силуэт растворялся в непроглядной глубине. Пасть, усеянная рядами зубов, каждый из которых был подобен башне, зияла в темноте. Глаза — два холодных, бездонных изумрудных огня. Оно учуяло шарф, этот крошечный, сияющий клочок чужеродной красоты, и жадность охватила его.

Чудовище ринулось к шарфу, пытаясь поглотить его. Но каждый раз, когда пасть смыкалась, шарф ускользал. Он не ускорялся, не совершал резких движений, а просто оказывался чуть в стороне, словно его и не было там, куда направлялась атака. Снова и снова. Ярость Чудовища нарастала. Его гнев сотрясал толщу воды, поднимая со дна клубы ила. Ослепленное жаждой обладания, оно бросалось на шарф вновь и вновь, теряя всякую осторожность.

И она не заметила, как из ещё более глубокой тьмы, из самой глубины расщелины, поднялось нечто иное, перед которым даже чудовище казалось ничтожной рыбкой. Это была Тень. Бесформенная, пульсирующая масса голода и холода. Она выжидала. Когда Чудовище, в очередной раз промахнувшись, замерло в приступе бессильной ярости, Тень нанесла удар.

Беззвучно. Лишь дрожь воды выдала схватку. Чудовище исчезло в зияющей пасти, а вокруг разлилась темно-багровая волна. Кровь. Океаны крови.

Шарф, плывущий неподалеку, оказался прямо в эпицентре этого взрывного извержения отнятой жизни. Он не уклонился, а словно… впитал ее. Багровые струи обвили его, вплелись в узор из лунного света и бриза, стали его частью. Шарф потемнел, утяжелился, но сохранил свою неземную, завораживающую грацию.

Течение снова подхватило его и понесло наверх через толщу воды, сквозь солнечные лучи, пробивающиеся с поверхности, мимо косяков мелкой рыбы. И вот он оказался на поверхности, где его заметила огромная, гордая Птица с перьями цвета грозового неба. Она спикировала с высоты, ловко подхватила шарф клювом и взмыла к облакам.

Под ее крылом мир расстилался перед нами: изумрудные леса, величественные горы, серебристые реки. Наконец, она принесла шарф к гнезду — огромному сплетению ветвей на вершине одинокой скалы. В нем пищали три лохматых комочка — ее птенцы. Бережно опустив шарф рядом с ними, птица издала нежное, мелодичное карканье и вновь взмыла в небо.

Любопытство взяло верх над малышами. Они принялись клевать яркую ткань, но быстро поняли, что это не пища. С легким отвращением птенцы оттолкнули шарф в дальний угол, где он свернулся и остался лежать.

Прошли часы, и ночь окутала мир. Бесшумно извиваясь по скале, к гнезду подползла Змея. Длинная, чешуйчатая, с глазами-бусинами, в которых мерцал хищный разум. Ее цель была очевидна — беззащитные птенцы. Она уже раскрыла пасть, приготовилась к смертельному броску…

И в этот миг шарф в углу гнезда дернулся. Он не поднялся, не напал, а резко развернулся и метнулся к змее, обвив ее с головы до хвоста, словно удав. Змея зашипела, забилась в отчаянной борьбе, но шарф держал ее мертвой хваткой, отрезая путь к птенцам. В этой странной, беззвучной схватке они сорвались с края гнезда и полетели вниз, в бездонную пропасть.

В момент падения, словно из ниоткуда, в воздухе возникла рука Кая в темных, мерцающих доспехах. Он ловко подхватил шарф, освободив его из смертельных объятий со змеей, которая тут же исчезла в непроглядной тьме.

Воспоминание замерло. Перед нами в пространстве навыка парил шарф, но теперь он был не просто образом, а был пропитан историями: женщины, моря, чудовища, крови, полета, заботы и защиты. Каждая его нить дышала этими воспоминаниями.

Я завороженно наблюдал за этой… не то историей, не то видением, не то сном. И не понимал, что это? Проекция? Галлюцинация? Но она ощущалась до боли реально. Каждая эмоция, каждый образ отпечатывались в памяти.

Кай не остановился.

Он бережно держал шарф, в его глазах читались невыразимая нежность и глубокая печаль. Затем он поднял взгляд на меня. Его лицо озарял внутренний свет, который я видел, когда он говорил о великом.

— Настоящий Творец, — произнес он, его слова прозвучали как откровение, как незыблемый закон, — должен ясно видеть конечный результат. Не на словах, не на схемах, а в ощущениях, в образах, в самой истории. А для этого необходимо знать, что это вообще возможно. Нельзя по-настоящему представить закат, не увидев сотни таких закатов. Нельзя вдохнуть жизнь в то, что никогда не жило. Однако…