Хейвен встретил меня весенним дождем, исписанными стенами, и документами на новое имя.

– Не потеряй, бестолочь белобрысая!

Что-то похожее пробурчала себе под нос странного вида женщина, откуда-то из-под стола выудив мой паспорт. Я ей улыбнулся. Опустил взгляд на документ и улыбнулся снова. Еще шире.

Потому что пока она, отвернувшись, шарила своей пухлой рукой по столу, я стянул оттуда степлер и карманные часы. На кой черт мне степлер понадобился, я не помню. Наверное, это был вопрос принципа. За «гостеприимство».

– Остаток суммы, – протянула она руку Кларе. Та достала из сумки конверт.

– К А В А Н О, – произнес я по буквам, выглядывая из-за ее плеча. Звучало очень по-итальянски. Почти как «аэропорто» или «нон-каписко», что последние пару недель приходилось повторять часто и означало: «Нет, ни черта я вас не понимаю». На тот момент все, что я знал про Италию и итальянцев было: спагетти, пицца и этот, старый как его… Колизей.

– Теперь у тебя новая семья. – Зи с такой угрозой протянула слово СЕМЬЯ, что я реально задумался, не стал ли полноправным членом сицилийской мафии. Хотя потом мысленно добавил: «Круто!».

– Идем, – проскрипела она, и не оборачиваясь целенаправленно зашагала куда-то вниз по улице, словно отлично зная не только этот город, но и район.

Клара родилась и выросла в Хейвене. В двадцать два она следом за парнем, вопреки протестам семьи, переехала в Манчестер, но что-то там у них не заладилось. Возвращаться назад было стыдно, замуж ее так никто и не взял, так что я был уверен, в том и была причина ее депрессии, и решил немного подбодрить.

Достал из кармана отцовскую гармошку, поднес к губам и выдул фальшиво первые пять нот Аве Мария. Самой «итальянской» песни из всех, что были мне известны.

Но Клара выхватила ее из моего рта, едва не съездив по зубам.

– Если твои музыкальные способности в течение следующей недели не превзойдут последнюю песнь раненого койота, я верну тебя обратно, – пообещала она. Вот тогда я точно понял: мы поладим. Провел две невидимые линии на груди, мол клянусь, и рассмеялся в ответ. Возвращать-то все равно было некуда. Папаша сел минимум на двадцатку. У него уж точно договориться не вышло. Ни с жизнью, ни с прокурором.

Клара покачала головой.

Чем ниже мы спускались по улице, тем чаще слышались приветствия. Если б можно было растянуть транспарант, на нем точно светилось бы красным: «Беглянка Клара вернусь в город! Без мужа, и с сыном, которого скрывала все эти годы!». Новость разнеслись по общине со скоростью лесного пожара и уже на следующий день наш дом ломился от внезапно нагрянувших «родственников».

– Он у тебя что, альбинос? – эту фразу я слышал в течение первого года так часто, что к двадцатому разу даже научился не закатывать в ответ на нее глаза. На фоне черноволосых и смуглых итальянских отпрысков я действительно выделялся. Да что говорить, даже Ник, присоединившийся к нашей общине позже, больше смахивал на родившегося где-нибудь в Портофино, чем я.

Кстати этот фрагмент для тебя, чувак. Когда ты забудешь всё, я позабочусь, чтобы напомнить, в каком ты был шоке, когда «попал» в семью, впервые заночевав у нас дома.

Он ещё тогда не знал, что семья – это не просто слово. Это манера жизни. Это полное отсутствие той самой личной жизни вовсе. Это когда шумно, громко и все общее. Это клетка, которая никогда тебя не выпустит, и это самое большое благословение свыше. Потому что ты, запомни, никогда не останешься один.

Было утро. Ник, зевая, застегивал ботинки. Его черные волосы после ночи, проведенной на свернутой куртке торчали в разные стороны, но несмотря на помятый вид, выглядел он до удивления аккуратно. Свернув одеяло рулон, он принялся убирать за собой постель. «Вот, делать нечего», – подумал я. Свою я никогда не убирал. Все равно ведь вечером расправлять заново.

Я прищурился и посмотрел на часы с расколотым циферблатом, что висели на стене.

– У тебя есть примерно сорок пять секунд, чтобы убраться отсюда, иначе, считай, ты попал, – произнес я. – Потом пеняй на себя.

– В каком смысле? – опешив, переспросил Ник. – Ты же говорил автобусы только с десяти по выходным ходят.

– Я тебя предупредил, – довольно ухмыльнулся я и поплелся на кухню.

В святая святых как и всегда царила идеальная чистота. Чище могло быть разве что в морге. Единственное место, в котором, как говорила Зия «запрещалось гадить». Я открыл холодильник, достав оттуда бутылку разведенного из концентрата апельсинового сока за 55 центов и сделал глоток прямо из горла. Химия, из которой варганили эту дрянь уже начала горчить, но пока не скисла, так что пить было сносно.

Ник присел за пошарпанный стол.

– Стой! – оторвавшись от бутылки, остановил его я. – Там вчера из туши свиньи кровь пускали. Отвечаю, Вито как всегда после себя нормально не убрал. Заляпаешь свои мажорские брюки.

Он недоуменно уставился на меня, и я перевел взгляд на потолок, откуда свисал железный крюк.

– Врагов семьи на нем же подвешивают, – улыбнулся я.

– Чего-чего? – на этом моменте он должен был поперхнулся воздухом, но это случилось на пару секунд позже, когда из-под пола постучали.

Бум, бум, бум!

По деревянным доскам прошлась пара глухих толчков.

– Что это за черт? – воскликнул Ник и подпрыгнул, в ужасе раскрыв глаза. Клянусь, они стали размером с квотер.

Стук повторился!

– Твою же… – но договорить он не успел, потому что входная дверь, скрипя, распахнулась, и Клара, прошествовав сразу в кухню, отвесила Нику подзатыльник, ругаясь:

– Не сквернословь в доме!

Тот наклонился как при артобстреле, не ожидая внезапного нападения. Сверкнул глазами туда и обратно. Потер ушибленный затылок. И уставился на меня. Я пожал плечами, мол сам виноват – нарвался.

Из подвала раздался жалобный вой. Как будто кто-то закрыл там скулящую собаку. А потом пес смачно выматерился по-итальянски. Ник в ужасе застыл.

Тут уже я не смог сдержать гогота.

– Заткнись, Тони, – крикнула Клара, пихнув два пакета мне в руки. Все еще давясь смехом, я принялся раскладывать еду в холодильник, явно вообразивший себя истребителем. Каждый раз, когда включался компрессор он издавал такой звук словно пытался взлететь. «Вжууу, вжууу», – выл он.

Не отрывая настороженного взгляда от люка в полу, Ник обошел его по кругу и осторожно пересел на табуретку у подоконника.

«Вжууу, вжууу» – не затыкался холодильник.

– Тони – это один из племянников Зии, – сжалившись, пояснил я. – Его, остолопа, всей общиной месяц на работу устраивали. Вот только каждую пятницу ему сносит башню так, что он уходит в запой минимум до среды. Поэтому сам сдается нам в конце рабочей недели. У него там внизу диван даже есть. Теперь он заторчал мне двадцатку.

– Сколько раз говорить тебе, что родственники долги не возвращают, – ругнулась Зия и, кинув взгляд, в сторону Ника, спросила: – Голоден?

– Благодарю, но нет, – откликнулся тот, я прыснул. Потому что она не с ним, а со своим котом, усевшимся под табуретом, разговаривала.

«Вжууу, вжууу»

Я долбанул ногой по боковой стенке. Мотор заткнулся. Всё, конец взлетно-посадочной полосы.

– Тони, ты продул, – крикнул я, наклонившись к полу, согнувшись как башенный кран. – Он повелся!

Зия покачала головой.

– Кажется, мне пора, – попытался смыться Ник, и в эту секунду я подумал, что зря не поспорил с Тони, сколько времени понадобиться ему, чтоб ноги унести. Из этого дома еще никто так просто не уходил по собственному желанию.

– Беги, пока можешь! – прошептал я лишь губами.