Кажется, что после его заявления даже судья был удивлён. Настолько, что его последующие слова звучали даже как-то растерянно.

— Ещё что-нибудь, ваше благородие?

— Я бы порекомендовал направить информацию в адвокатскую коллегию для проверки действий его сиятельства Рахманова на предмет соответствия требованиям профессиональной этики и допустимости его дальнейшего участия в данном деле. Да и вообще, в каких угодно делах. Если не ошибаюсь, то он даже юридического университета не закончил. Разве должен такой человек и дальше позорить столь важную и престижную для Империи профессию?

Кажется, что тяжкий вздох судьи можно было услышать даже за пределами здания. Он покосился на судейского секретаря и уточнил:

— Данное заявление было запротоколировано?

— Да, ваша честь, — негромко ответил секретарь.

— Ладно, пристав, передайте мне бумаги.

Ну вот и всё. Если в конверте Штейнберга действительно находились те документы, о которых он говорил, то сейчас судья быстро должен понять справедливость его слов. И тогда от обвинений я уже никогда отмазаться бы не смог. Как и от потери лицензии.

На то, чтобы конверт перекочевал из рук Штайнберга к приставу, а от него уже к судье, ушло не больше десяти секунд. Судья прямо перед нами распечатал конверт и начал просматривать документы, сверяясь с чем-то лежащим перед собой.

Конечно же, за исключением того факта, что подобные документы в принципе не могли существовать в реальности, конечно же.

— Он что, правда такой идиот? — негромко спросил у меня Роман, на что я уже банально не смог сдержаться.

— Я же тебе говорил, — так же тихо ответил я. Да, тихо, но так, чтобы Штайнберг мог меня услышать. — Он и правда идиот.

Со стороны могло показаться, что на его лице не дрогнул ни один нерв, но я-то видел. Мне достаточно было повернуть голову и посмотреть ему в глаза, чтобы заметить первые признаки растерянности.

— Ваше благородие, могу я поинтересоваться у вас, что это такое? — спросил судья, с непониманием посмотрев на Штайнберга.

Тот с растерянностью посмотрел на него в ответ.

— Как что? Ваша честь, это документы, подтверждающие мои слова и…

— Пока что я вижу только то, что ясно указывает мне лишь одно — эти «доказательства», как вы их назвали, вообще не имеют никакого отношения к предмету нашего слушания.

Покосившись в сторону Белова, я улыбнулся, с трудом удерживаясь от того, чтобы не расхохотаться. Тот ответил мне точно такой же сдержанной, но весьма довольной улыбкой.

— Подождите, — теперь уже растерянность в голосе Штайнберга была заметна куда сильнее. — Там же указано, что этот датчик не проходит и…

— Эти документы вообще не имеют никакого отношения к тому устройству, которое заявлено в патентной заявке, — резко сказал судья. — И которое является предметом сегодняшнего спора. Более того, я вообще не очень хорошо понимаю, о чём именно вы собрались заявить, поскольку устройство заявителя полностью прошло судебную экспертизу.

— Ч… что?

А вот теперь Штайнберг выглядел так, словно не понимал, где вообще он находится и как тут оказался.

— А ты не знал, да? — с усмешкой поинтересовался я. — А ты думаешь, чего у барона Берга выражение на лице такое кислое?

Голова Штайнберга резко повернулась в сторону Берга, а потом вновь вернулась ко мне, буквально впившись в меня взглядом. И помимо бешеной, практически нечеловеческой ярости, там плескалось понимание.

Понимание от осознание факта случившегося.

— Поганый мелкий недоносок, — прорычал он. — Ты меня обманул…

— О, ну что вы, ваше благородие, не нужно лишней лести, — с самым самодовольным видом фыркнул я. — Мне даже стараться особо не пришлось. Ты оказался настолько туп, что сам себя обманул.

Зря, наверно, я это сказал. Потому что Штайнберг бросился на меня прямо в зале суда.

И ведь он действительно это сделал. Вот не ожидал, честно. Если бы его эмоции имели бы физическое воплощение, то уверен, что к этому моменту всё здание суда полыхало бы таким пожаром от его злости и бешенства, что никакие пожарные не справились.

На моё счастье, они их не имели. Да и я их всё равно не чувствовал, так что какая разница? У него и на лице всё было написано.

В итоге оказалось достаточно приставов, которые остановили барона, уложив его широкой мордой в пол. Думаю, что стоит потом даже поблагодарить их. Ведь в противном случае этот слон реально бы до меня добрался.

А вот дальше стоило поблагодарить именно Романа, который через свои связи договорился о том, чтобы меня пустили к Штайнбергу. Хотелось, так сказать, оставить за собой последнее слово. Да, немного мелочно, конечно, но зачем отказывать себе в удовольствии?

Нас провели по коридорам здания до временного судебного изолятора, где сейчас содержался барон. Долго он там не просидит. Учитывая положение, я уверен, что уже к вечеру его выпустят.

Но это будет вечером. А сейчас же я собирался сполна насладиться моментом.

К слову, пресловутый судебный изолятор не выглядел как камера с решёткой. Это было отдельное помещение, находящееся под надзором судебной охраны, куда нас благополучно пропустили. Опять же, спасибо за это Роману.

— Не могу не отметить, что это понурое выражение лица идёт тебе куда больше, чем мерзкая улыбочка, с которой ты припёрся ко мне тем утром, — улыбнулся я, заходя в помещение.

— Ублюдок!

Барон рванулся встать со стула, но застёгнутые манжеты наручников на руках не дали ему этого сделать.

— Ты бы не дёргался, — посоветовал я. — Ром, как тебе картина?

— Мне нравится.

— Ты обманул меня! — рявкнул он, но в этот раз уже не попытался подорваться с места. — Вы с ним сговорились!

— Да будет тебе, Штайнберг, тебя бы и обезьяна обманула бы, — отмахнулся я. — Всего-то и стоило, что попросить Белова предоставить мне заключение и чертежи на один из его прошлых датчиков, которые не прошли проверку. Ну и разыграть пару представлений для Ростислава.

Только мне стоило это сказать, как Штайнберг изменился в лице. Да так, что я всерьёз испугался, а не хватит ли его удар прямо тут.

Ладно, не всерьёз. Сейчас мне было на него глубоко плевать. Но просто так уйти и не отыграться я не мог. Приятно, чего уж скрывать.

— Должен тебе сказать, что в целом ты здорово придумал подсунуть его мне. Знаешь, что самое смешное? Если бы не твоё поганое эго, не мелочная жажда покрасоваться, то у тебя даже могло бы всё получиться, — признался я. — Если бы не Калинский с делом Белова, то я уверен, у тебя бы получилось постепенно задавить меня.

— Но вы же сговорились с ним! — в отчаянной, но бессмысленной попытке выкрикнул он. — Я знаю, что вы встречались! Ты и Лазарев…

— Конечно встречались! — не стал я отпираться. — Потому что мне нужен был адвокат.

— Что?

Кажется, что эта новость окончательно сбила Штайнберга с толку.

— Адвокат? За каким чёртом тебе нужен адвокат⁈

— За таким, что только идиот будет представлять сам себя в суде, — пожал я плечами и сделал приглашающий жест Роману. — Будь добр.

Лазарев не без удовольствия извлёк из кармана своего пиджака три конверта.

— С удовольствием. Иск о защите чести, достоинства и деловой репутации, — начал перечислять он. — Иск о компенсации морального вреда. Иск о возмещении убытков за деловую репутацию. Иск о неправомерных действиях мы ещё сделать не успели. Кто же знал, что ты настолько туп, что бросишься на Рахманова прямо в зале суда, но не переживай. Мы подадим и его тоже.

— Ты сам себя похоронил, — ледяным тоном проговорил я. — Твои поддельные документы — это чистое подтверждение твоей собственной тупости, некомпетентности и прямого злобного умысла. Ты не только принес их в зал суда, надеясь уничтожить меня, а фактически подписал приговор своей репутации. Уверен, что ты не думал об этом в таком ключе, да?

Вижу, что не думал. Похоже, что его ненависть и злость ко мне вкупе с ощущением близкой победы окончательно отключили ему мозги. Мне даже было немного сложно поверить в то, что кто-то может быть настолько мелочен и мстителен, что не заметит очевидного. Но Штайнберг оказался именно таким. Почему? Я не знаю. Может быть, всё из-за того, что он наконец получил шанс выйти из тени, в которой скрывался? Шанс на то, чтобы покрасоваться. Он так долго прятался, ставя мне подножки, что, должно быть, его эго выло от невозможности раскрыть мне, кто именно стал хитрым архитектором моего ужасного падения.