— Также суд уведомляет стороны, что заключение судебной экспертизы поступило в материалы дела. Сторонам направлено, возражений по составу экспертной комиссии и порядку проведения экспертизы до настоящего момента не поступило. Представителям сторон есть что сказать?

— Да, ваша честь, — громко заявил я.

— Слушаю вас, ваше сиятельство.

— Ваша честь, я хотел бы ходатайствовать об отсрочке слушания.

На лице судьи скользнуло недоумение.

— Отсрочке?

— Да, ваша честь, — со всем уважением произнёс я. — Если противная сторона меня поддержит…

— Ваша честь, я бы крайне не рекомендовал удовлетворять это ходатайство.

Все без исключения тут же повернулись в сторону раздавшегося в зале суда голоса. Мои глаза нашли довольное и улыбающееся щекастое лицо Штайнберга.

— Представьтесь, — резко проговорил судья.

— Конечно, ваша честь, конечно же. Его благородие, барон Григорий фон Штернберг, ваша честь.

— Могу я узнать, в каком процессуальном статусе вы находитесь и вообще имеете ли таковой?

— О, ни в каком, ваша честь. Я лишь добропорядочный подданный Империи, который не может не сообщить об отвратительном надругательстве над законом. Данный, как бы мне стыдно ни было это произнести, адвокат прямо сейчас собирается самым наглым образом запятнать честь своей профессии и нарушить закон прямо в зале суда.

Вот говнюк, явно ведь заранее речь заготовил…

— Ваша честь, это отвратительная и наглая ложь, — резко произнёс я, повернувшись к судье. — Этот человек не имеет никакого отношения к делу и…

— Ваше сиятельство, если я захочу услышать ваше мнение по данному вопросу, то я вызову вас для ответа. А до тех пор я не хочу, чтобы вы нарушали ход процесса. Вам всё ясно?

— Да, ваша честь, — ответил я, бросив испепеляющий взгляд на Штайнберга.

Судья же не стал терять время и вновь повернулся к довольному барону.

— Ваше благородие, суд разъясняет вам, что вы не являетесь стороной по настоящему делу и не обладаете процессуальными правами заявлять ходатайства по существу спора между сторонами. Вы это понимаете?

— Конечно же, ваша честь, — закивал головой Штайнберг. — Разумеется. Всё, о чём я прошу суд, — это лишь предоставить мне слово. Уверяю вас, что моё заявление имеет прямое отношение к только что заявленному ходатайству и к добросовестности адвоката Рахманова.

— Вместе с тем, если вы утверждаете о наличии обстоятельств, которые могут свидетельствовать о нарушении порядка судебного разбирательства либо о возможном злоупотреблении процессуальными правами участниками дела, суд вправе выслушать ваши пояснения исключительно в целях оценки необходимости принятия процессуальных мер…

Нет, он ведь и правда собирается выступить. Нужно предпринять ещё как минимум одну попытку. Плюс судью перебью, что тоже хорошо подойдёт к ситуации.

— Ваша честь, я протестую против предоставления слова лицу, не являющемуся участником процесса, — сухо проговорил я, надеясь, что мой голос звучит достаточно твёрдо. — Я убеждён, что заявляемые им утверждения не представлены ни в надлежащей процессуальной форме, ни в каком-то бы ни было другом виде. Они не могут рассмат…

— Ваше сиятельство, если вы ещё раз позволите себе перебить меня, то я обвиню вас в неуважении к суду, — прервал меня голос судьи. — Вам всё ясно?

— Да, ваша честь, — уже куда покладистее сказал я.

— Прекрасно. Надеюсь, что это так, — судья замолчал, тяжело вздохнул. Я чувствовал, как это дело его уже порядком достало.

Повернув голову, он посмотрел на Штайнберга.

— Прошу вас изложить суть заявляемых обстоятельств. Кратко. Строго по существу и без правовых оценок. Вам всё ясно, ваше благородие?

— Конечно же, ваша честь, конечно же. Я по-другому и не собирался, — едва ли не подобострастно пролепетал он и посмотрел на меня так, будто я был мясником, что положил дёргающуюся курицу себе на разделочную доску.

— Тогда, ваше благородие, суд предоставляет вам слово.

— Ваша честь, я понимаю, что не являюсь стороной по делу, однако считаю своим гражданским и профессиональным долгом заявить о том, что мне стало известно. Речь идёт не о споре между компаниями, а о грубом нарушении принципов правосудия и, что ещё более отвратительно, адвокатской этики.

При этих словах мы с Ромой переглянулись.

— Это весьма тяжкое обвинение, — заметил судья, но Штайнберг будто бы только и ждал этого.

— Я всецело с вами согласен, ваша честь. Поверьте, я не сделал бы этого в отношении его сиятельства, если бы не был уверен в том, что это правда. Совсем недавно мне стало известно, что граф Рахманов, располагая сведениями о неблагоприятных для его клиента результатах судебной экспертизы, умышленно предпринял действия, направленные на сокрытие этих сведений и манипулирование ходом процесса.

Устав от этого фарса, я повернулся к судье и со всем уважением спросил.

— Ваша честь, позвольте возразить? Всё-таки это меня сейчас обвиняют…

Но, похоже, что судья проигнорировал меня.

— Как я уже сказал, ваше благородие, это весьма тяжкие обвинения и с вашей стороны было бы крайне неосмотрительно делать их не подкрепив доказательствами.

— Конечно, конечно, ваша честь. Полностью с вами согласен. Более того, в моём распоряжении имеются материалы. Фотографии документа, находившегося в офисе адвоката Рахманова.

Для наглядности барон поднял руку и показал толстый конверт в своей руке.

— Они содержат в себе техническое заключение, согласно которому заявленное изобретение не соответствует требованиям воспроизводимости. А, значит, оно не способно пройти экспертизу по существу. В документе прямо написано, что без определённого параметра устройство неработоспособно…

— Да, что за чушь, даже если эти фотографии и существуют, их нельзя рассматривать, как доказательства, — не выдержал я. — Неизвестно, кто их сделал, как они попали к барону Штайнбергу…

— Ваше сиятельство, я вас уже предупреждал…

— Ваша честь, этот человек безосновательно обвиняет меня, а я не могу даже сказать слова в свою защиту? — резонно возразил я. — Может быть, тогда его благородие сподобится ответить, соблюдалась ли цепочка хранения? Что-то я сильно сомневаюсь?

Судья недовольно посмотрел на меня, после чего перевёл взгляд на Штайнберга.

— Его сиятельство Рахманов прав. Такие материалы не могут служить основанием для обвинений в нарушении адвокатской этики.

— Ваша честь, мне эти материалы были переданы пусть и анонимно, но сугубо добросовестно, уверяю вас. А я, как верный подданный Империи, просто таки обязан был сообщить о возможных злоупотреблениях и представил их суду. Только и всего.

Апофеозом этой речи стала мерзкая, чуть ли не растянувшаяся от уха до уха улыбка на широкой роже Штейнберга, с которой он повернулся ко мне.

— В интересах правосудия, конечно же, — не удержался я от язвительного комментария.

Впрочем, от этих слов усмешка барона растянулась только сильнее, хотя казалось, что это уже невозможно.

— Конечно же, в интересах правосудия, — кивнул он. — Более того, мне стало известно, что адвокат Рахманов обсуждал со своим сотрудником намерение использовать свои личные отношения с представителем противоположной стороны — адвокатом Лазаревым — для того, чтобы добиться переноса слушания и отсрочить оглашение результатов экспертизы.

С каждым словом его голос становился всё более и более злорадным. Более довольным. Штейнберг явно наслаждался происходящим.

— Я считаю, что ужасающая совокупность этих обстоятельств указывает на отвратительный сговор, ваша честь. На сговор между представителями сторон с мерзкой целью: злоупотребление процессуальными правами и попытку повлиять на исход судебного разбирательства.

Нет, ему точно кто-то всё это готовил. Я ни за что не поверю, что этот жирный ублюдок сейчас эти формулировки из головы вытаскивает. Уж больно выхолощенные фразы.

— В связи с изложенным я прошу… — Штейнберг на мгновение прервался, и я готов был поклясться, что сделал он это не ради того, чтобы подобрать слова, а просто ради красивой паузы. И оказался прав, когда он продолжил. — Нет, ваша честь, я требую, чтобы вы зафиксировали мои пояснения в протоколе судебного заседания, а также приобщили представленные мной материалы как указывающие на возможное нарушение закона.