— Логическая вытекаемость — тонкая вещь, — не скрывая своего сарказма, заявил он. — Она зависит от того, есть ли в исходной заявке «конкретное указание» или «непосредственное и ясное следствие». Мы считаем, что такого указания нет, о чём прямо сказано в поданном мною ходатайстве. Более того, если уважаемый суд допустит исправление в таких условиях, никто уже не сможет предотвратить превращение каждой неохраняемой идеи в «восстановленную» заявку…

А, понятно. Решил, значит, перенести спор в область 'если так сделал один, то будут делать все. Подло, но похвально. Сам бы так сделал на его месте.

— … а потому, ваша честь, это прямо подрывает принцип правовой определенности в патентной системе!

Мне оставалось лишь вздохнуть. Так и знал. Рассчитывать на то, что он не разыграет эту карту, было глупо, но ведь мечтать никто не запрещал, ведь так? Хорошо, допустим. Но и тут можно покрутиться.

— А разве принцип правовой определённости не защищает и добросовестных заявителей от чересчур излишнего формализма? — поинтересовался я.

Повернувшись, я указал на Белова, будто ставя его в качестве наглядного примера.

— Закон не требует сверхжёсткой буквальности, когда по содержанию очевидно, что заявка раскрывает суть. И если публикация исходного содержания сделала информацию доступной специалистам, то приоритет за моим клиентом. Более того, публикация как факт раскрытия — объективна. Если его благородие подал свою заявку уже после моего клиента — его новизна под угрозой. Вот это уже прямой факт.

— Публикация — это публикация, но она не равнозначна полному раскрытию. Невозможность воспроизвести устройство по опубликованному описанию означает, что информация не вошла в уровень техники в юридическом смысле…

— А мы с этим и не спорим, — перебил я его, даже не дав закончить предложение. — Воспроизведения важна. Но мы утверждаем, что в данном случае он явственен как факт. Документы и показания инженеров моего клиента это подтверждают. Более того, даже если сторонний эксперт даст неутешительный для нас ответ по одному аспекту, это не автоматически лишит Белова права на корректировку, если корректировка представляет собой устранение чисто формальной опечатки.

Он злится. Я вижу это по его лицу. Роман чуть ли не впился в меня горящим от злости и азартного возбуждения взглядом. И ему это нравится. Он получает от происходящего практически физическое удовольствие.

— Суд не должен опираться на «если», — заявил он. — Как и закон.

— Так потому мы и готовы предоставить ему все необходимые документы, чтобы избавить уважаемый суд от того, чтобы он прибегал к столь… нетвёрдым основаниям, как «если», — пожал я плечами. — А вы требуете, чтобы нас лишили этой возможности. Возможности, замечу, которая есть у нас по закону.

— Наше требование — превентивное, — резко ответил Роман. — До допустимости исправления надо установить, не расширят ли изменения объём заявки. И сделать это сейчас! До того, как исправления вступят в силу. Право должно охранять стабильность правовых титулов.

— А разве мы оспариваем их стабильность? — чуть ли не с сарказмом поинтересовался я. — Наша позиция в этом отношении абсолютно схожа.

— Да что вы? — весело фыркнул Роман. — Это, интересно, в каком же месте?

— В том, где право на исправление уже было нам дано. На прошлом слушание.

Вот оно! Теперь он уже не догадывается. Он прямо видит, что я делаю. Буквально понимает, что я собираюсь вывести наш текущий спор к самому началу и начать его заново. Да, Рома. Мне вполне хватит навыков для того, чтобы превратить это дело в бесконечную жвачку.

— Александр, неужели вы пытаетесь затянуть дело?

— Я? Не-е-е-е-т, что вы. Я всего лишь предлагаю уважаемому суду, — широкий жест в сторону судьи, который, кажется, сидел уже с дымящейся от происходящего головой, — сформулировать подход. Мы готовы согласится на назанчение независимой судебной экспертизы. Если она покажет, что изменение лишь уточняет имплицитное содержание, — допустить исправление.

А вот теперь, кажется, он выглядит удивленным. Впрочем, в этом нет ничего странного. Всё же это слишком резкий переход от той тягомотины, что творилась тут последние полтора часа.

— А если нет? — поинтересовался он.

— Ну, а если же эксперт установит, что внесённый параметр кардинально новый — тогда отклонить, — развёл я руками. — Это компромиссный и процедурно корректный подход в нашем случае и даже вы с этим согласитесь.

Вот оно! Он понял, что мне удалось завести его в тупик. Теперь, если он откажется от такого варианта, то всё будет выглядеть так, словно за нашими словами есть правда. А вот это уже будет выглядит подозрительно. Вон, даже судья понимает, что мы готовы пойти на существенный риск ради того, чтобы доказать свою точку зрения. А готов ли на этой пойти Берг? Я ведь не позволю ему продавить своё ходатайство. Он это уже понял.

К сожалению, я нисколько не сомневался в том, что если уж сам знаю, как из этого тупика выйти, то Роме это известно и подавно.

— Хорошо, — неожиданно доброжелательным тоном заявил он. — Вы предлагаете назначение судебной экспертизы? Допустим мы с этим согласны. Тогда я, от лица своего клиента, настаиваю на жёсткой формулировке вопросов…

— Я знаю, о каких формулировках ты говоришь, — перебил я его.

— Тогда, Александр, ты понимаешь, что они должны показать, возможно ли воспроизвести образец без этих параметров и…

— Это ничего не даст, — тут же отмахнулся я. — Квалифицированный специалист способен вывести значение спорного параметра из иных признаков. Если экспертиза будет односторонней — результат будет предрешён в интересах оппонента. А это уже, мягко говоря, совсем не похоже на «справедливую оценку», тебе так не кажется? Или, может быть, ты хочешь, чтобы…

— Так, достаточно!

Громкий возглас судьи заставил нас обоих замолчать. Его строгий взгляд уткнулся прямо в меня.

— Ваше сиятельство, при всём уважении, но вы сейчас крайне близки к тому, чтобы я обвинил вас в затягивании процесса.

В ответ на это мне осталось лишь пожать плечами.

— Ваша честь, я лишь защищаю своего клиента и даю весьма точные с юридической стороны ответы на претензии моего коллеги. Не более того. В данном случае, особенно с учётом поданного им ходатайства, требование к суду назначить отдельную экспертизу вполне разумно.

Ещё один недовольный взгляд. А что? Мозг кипит, да? Вижу, что так. Но уж извините, ваша честь, тут вам меня поддеть пока ещё нечем. Несмотря на то, что мы тут и правда воду в ступе толчем, я действительно лишь отвечал на претензии Романа. Просто вывернул это так, чтобы мне приходилось потом делать это снова. И снова.

И снова.

И снова. Пока мне не надоест. Или вам. или Роману. В эту игру я способен играть достаточно долго.

Рома уже понял, что весь последние сорок минут я подводил его к тому, чтобы нам дали шанс на новую экспертизу. Это теперь ясно как день. Да, его ходатайство мы если и не отменим, то как минимум сильно снизим вред, но у Лазарева оставалось ещё более достаточно места для манёвра.

— Ваша честь, эксперт не может выдумывать «выводимость» там, где её объективно нет, — резко произнёс он, явно приняв новые правила игры. — Формулировка вопросов — дело суда и сторон, но от лица своего клиента я буду добиваться предельной ясности. И ещё одно: пока экспертиза не завершена, прошу приостановить действие определения о восстановлении…

Ну уж нет, я тебе этого сделать не дам!

— Протестую, ваша честь, — резко сказал я. — Приостановление — мера исключительная и нарушает право добросовестного заявителя на исправление.

— Что не отменяет её необходимости в данном случае, — не перестал давить Лазарев.

— Это только в том случае, если суд сочтёт её необходимой, — не согласился я. — Она должна быть строго ограниченной и не давать одной из сторон автоматического преимущества.

— То есть ты предлагаешь превратить корректировку в инструмент расширения прав, что создаёт опасный прецедент, — покачал головой Роман. — Нет. Я буду и дальше настаивать на полной приостановке заявки до заключения экспертизы…