— Более того, мы располагаем информацией, что сторона истца распространяет ложные сведения о нашем клиенте, чем порочат не только его имя и репутацию, но и имя и благородную репутацию его семьи, издревле и не без оснований считающихся героями империи. Я обязана уведомить уважаемого судью, что мы не только рассматриваем возможность подачи встречного иска о защите чести и достоинства, но и сделаем это. Мы требуем от суда прекратить эти безосновательные нападки на достойнейших людей империи и наконец отклонить этот не имеющий под собой никаких оснований иск.

Ладно. Следует признать, что этот раунд Скворцов проиграл с треском. Голицына хорошо давила на эмоции и использовала то, что у неё имелось, чтобы изначально создать из пострадавших образ алчных до аристократических денег простолюдинов. Нет, правда! Я бы даже поаплодировал ей, если бы сам не участвовал в происходящем и сейчас не волновался о том, куда, дьявол его раздери, подевался Волков⁈

Быстро проверив экран телефона, не увидел на нём никаких сообщений и вновь убрал его в карман.

Судья тем временем жестом предложил Елизавете занять свое место.

— Благодарю стороны за выступление. Суд примет во внимание все представленные доводы. Переходим к рассмотрению доказательств…

Буффонада, да и только. Я прекрасно ощущал, что судье нет особого дела до происходящего. Всё уже решено. В этом можно было убедиться, просто посмотрев на то, как спокойно Елизавета переговаривалась с улыбающимся Егором Харитоновым. Тем не менее судя обязан был отыграть спектакль до тех пор, пока занавес не будет опущен.

Дальше началось рассмотрение самого дела.

Ладно. Если раньше я ещё мог относится к Елизавете хоть сколько-то снисходительно, то теперь стоило взять все эти глупые ожидания и выкинуть в помойку. Оказалось достаточно первых пикировок.

Для начала Скворцов вновь решил разыграть карту с расследованием и поставить его результаты под сомнение. Действовал он мудро, хотя, пожалуй, чересчур осторожно, на мой взгляд. Ссылаясь на свидетельские показания самих истцов, он опирался на то, что в расследовании могли допустить ошибки и неточности, и настаивал на проведении дополнительной экспертизы.

Также весьма осторожно намекнул, что у него есть основания полагать, что существует возможность манипуляции с окончательными результатами. Правда, как я уже сказал, делал он это слишком осторожно.

Голицына просто отмахнулась от всех его заявлений, как от надоедливого комара, что противно жужжит над ухом. Все процедуры были выполнены в соответствии с законом. Выводы экспертов УМВД не содержат ошибок. Свидетельские показания истцов не имеют юридической силы, так как те находились в состоянии аффекта и шока после аварии, и многие из них были травмированы.

А затем и вовсе заявила, что требуемое Скворцовым новое расследование не имеет смысла, так как прошло уже более двух месяцев с момента аварии и сейчас любые его результаты в любом случае нельзя будет считать заслуживающими доверия.

Любой приведённый Скворцовым довод разбивался заранее заготовленными ответами. Даже идиоту понятно, кто вёл на этом заседании. Голицына была готова буквально к любому развитию событий. Каждый раз, когда отец Марины пытался как-то развернуть происходящее в свою пользу, она с лёгкостью перетягивала одеяло на себя.

Это с самого своего начала было проигранное дело. Я увидел это ещё в тот момент, когда Марина рассказала мне о его сути, и лишь убедился, когда сам Скворцов дал мне почитать материалы. Тут нельзя было выиграть. Вообще. Единственное, на что Владимир мог рассчитывать, — признать экспертизу не заслуживающей доверия и требовать удалить её материалы из дела, после чего провести дополнительное расследование. Но вариант это гиблый, по тем же самым причинам, которые уже ярко описала Голицына.

Телефон в моём кармане завибрировал как раз в тот момент, когда Елизавета, явно утомившись от тщетных попыток Скворцова хоть как-то повернуть ситуацию в свою пользу, решила пустить в ход тяжёлую артиллерию.

— Ваша честь, — она поднялась со своего места, — это уже просто смешно. Мой оппонент не может и даже не знает, каким ещё нелепым заявлением склонить дело в свою пользу. Сначала голословные обвинения. Затем эти абсурдные требования признать проведённое официальными лицами расследование сфальсифицированным. Отдельно замечу, что за ним следил лично его благородие барон Гаврилов, а я думаю, что никто не будет сомневаться в его честности и приверженности своему долгу. Как и в том, что расследование проводилось компетентными органами и полностью соответствовало процессуальным нормам. Более того, мой оппонент старательно избегает последнего оставшегося у него варианта. Он не хочет вызывать для дачи показаний своих истцов, потому что знает — после этого к их словам будет ещё меньше доверия. Любой перекрёстный допрос моментально покажет, что их показания даже потраченного на их выслушивание времени не стоит!

Голицына повернулась в сторону Скворцова.

— Я требую, чтобы истцы прекратили этот фарс и отменили свои притязания. Также прошу у суда закрыть это дело, так как даже этот, напомню, третий процесс не более чем попытка затянуть происходящее и запутать уважаемый суд, а также оказать давление на моих клиентов в медийном поле. Мой оппонент не может не понимать, насколько неприятно и раздражающе всё происходящее для их репутации. В связи с тем, что сторона истцов не может предоставить убедительных доказательств и прибегает к манёврам, искусственно затягивающим происходящее, я прошу о закрытии…

— Протестую, ваша честь! — Скворцов вскочил со своего места. — Вы не можете закрыть дело только лишь потому, что ей скучно тут находиться!

— Сядьте, — резко приказал судья, повернувшись к нему. — Ещё раз попытаетесь столь грубо прервать сторону защиты, и я буду вынужден обвинить вас в неуважении суду. Вам всё ясно?

— Да, ваша честь, — проскрежетал Скворцов, садясь обратно.

А я едва сдерживал смех. Нет, разумеется, он тоже понял, что всё это не более чем идиотский спектакль. Заявленный протест имел под собой основания, пусть и звучал весьма грубо. Но он уж точно никак не тянул на обвинение в неуважении.

Просто судья хотел уже, чтобы Голицына произнесла заключительное слово, после которого он со спокойной совестью закроет процесс и пойдёт по своим делам.

Наклонившись вперёд, я тихо позвал Скворцова.

— Владимир, просите перерыв.

Он повернулся в мою сторону, и в его глазах загорелся огонёк надежды. Чтобы ещё больше его убедить, я показал ему телефон с сообщением от Волкова.

«Готово».

Кивнув, Скворцов развернулся и вновь поднялся на ноги.

— Ваша честь, я прошу о перерыве!

Судья, видимо, ожидавший очередного протеста, вдруг запнулся. Такой просьбы он явно не ожидал.

— Перерыв? На каком основании?

— У нас появилась возможность предоставить новые улики в пользу нашей версии событий, — заявил Скворцов, произнеся заранее заготовленную фразу.

И в этот момент он уже не выглядел таким растерянным, как пятнадцать минут назад. К нему вернулись спокойствие и уверенность, коих никто не наблюдал у него с самого начала процесса.

Разумеется, Голицына не могла не заметить подобного преображения и с подозрением смотрела на нас.

— Ваша честь, никто не сообщал мне ни о каких новых уликах, — тут же сказала она.

— Конечно же, — спокойным тоном ответил Скворцов. — Мне сообщили, что мы их только что получили. Потому я и прошу о перерыве, чтобы иметь возможность представить их суду.

Судья, растерянный таким поворотом, несколько секунд смотрел на него, после чего пожал плечами.

— Суд предоставляет перерыв на тридцать минут, — заявил он и подкрепил свои слова ударом деревянного молоточка по деревянной же подставке.

— Встретимся в коридоре, — шепнул я ему и, поднявшись со своего места, двинулся в сторону выхода.

Ай Владимир, ай молодец. Так хорошо сыграть растерянного адвоката со слабой позицией — это ещё надо постараться.