— Что, всё настолько хреново?

Наверное, странно начинать разговор с этого вопроса после десяти лет молчания. И хотя память моя — та еще стерва, оказалось легче верить ей, чем своим глазам.

— Как видишь.

И я действительно видел. Не только это место медленно разваливалось на части, но и мой отец.

В голове все еще прочно сидел образ нашей квартиры на третьем этаже в Хендон Централ и добрый взгляд матери. Я помнил, как отец обнимал ее со спины широкими руками, а мама выгоняла нас спать, потому что «начинается взрослое время», на которое мы никак не реагировали, а лишь подтрунивали над родителями, норовя получить вдогонку кухонным полотенцем.

— Вы надолго? — вытащил из мыслей отцовский хриплый голос.

Я и сам не знал.

— У тебя забор перекошен, — ответил я, недовольно кивнув за спину.

— Знаю, — ответил он. — А еще крыша начала протекать той весной, и окно гостиной повело, стекло того и гляди лопнет. Еще претензии?

«Более чем достаточно», — хотел ответить я, но сдержался.

Несколько секунд он рассматривал Виолу, а потом повернулся ко мне:

— Проходите, раз приехали, — и зашаркал к дому.

Я закрыл глаза и мысленно помолился, чтобы то, что Ви увидит внутри, не повергло ее в шок, заставив развернуться и убегать со всех ног. Обругал себя, что не оставил девушку в Лондоне, и прошел в дом.

Воспоминания, словно трава по весне, начали прорываться, накладываясь на картинку перед глазами: стены, сто лет не крашенные, серые от пыли; старый коврик под ногами, местами вытоптанный; на обувной полке резиновые сапоги и помятые тапочки. Пустых бутылок не было, и я облегченно вздохнул, больше всего опасаясь, что найду отца в невменяемом состоянии. Наверняка Виола подумала, как можно вообще жить в такой дыре?

— Мы, конечно, не шикуем, — сказал отец больше Виоле, чем мне и, опираясь на трость, присел на стул. — Зато здесь тихо и спокойно. Мне нравится.

Как он мог говорить такое, зная, что этот город уничтожил нас? Сломал изнутри. И даже спустя десять лет я стоял на том же месте, все также рассыпаясь душой прямо на вытершийся коврик.

— А я всегда ненавидел это место, — резко ответил я.

Виола приподняла бровь, посмотрев на меня взглядом, призванным поставить на место. Я проигнорировал.

— Нас с Джессом никто не спрашивал, увозя из Лондона.

Судя по выражению лица отца, у меня получилось его задеть. Вот только остановиться я уже был не в силах.

— Чтобы привезти сюда семью надо быть полным кретином. Потому что вырасти здесь — приговор собственному будущему. Пожизненный. А место это — дыра, каких еще поискать.

— Не все любят город, Ник, — снова вмешалась Виола.

— Скатертью дорога, в таком случае. В краю обвалившейся штукатурки и пьяниц, подпирающих разрисованные стены, всегда есть свободное место.

Отец хмыкнул, но лезть не стал.

— А если твоя девушка не захочет жить в городе? — Ви отвела глаза, делая вид, что с интересом рассматривает пустые стены. — Многим нравятся пригородные районы с аккуратными домиками и низкими заборчиками.

Отец улыбнулся, бросив на нее заинтересованный взгляд. Судя по всему, его забавляло наблюдать за нашим спором. Решив вернуть контроль над ситуацией в свои руки, я подошел к ней и медленно произнес:

— Уж мы-то с тобой сможем договориться. — Щеки Виолы покраснели. — Пойду заберу из машины сумку.

Развернувшись, я хлопнул дверью — не специально, так вышло — и оперся на нее спиной.

Требовалось полминуты, чтобы успокоиться. Выдохнуть.

— Не обращай внимания, у всех мужчин в семье Лавант дурной характер… — сказал отец.

Я хотел распахнуть дверь и спросить: а знает ли он вообще какой у его сыновей характер? Какое имеет право об этом говорить? Но ошарашенно замер, потому что Виола ответила:

— Я уже поняла это, мистер Лавант. У нас с Ником странные отношения, не понятные даже нам самим, но по какой-то причине я выбрала именно его.

И мир застыл на этом моменте.

***

Поднявшись по лестнице, я пропустил Виолу вперед, сделал шаг в свою комнату и понял: всё осталось так, как было в день отъезда. Даже предметы разбросаны, словно кто-то покидал это место в спешке.

Меня снесло потоком всплывающих образов. Все равно, что в реку ступить.

Арт, громко хохоча, сидит за моим столом, утопая в своей безразмерной выгоревшей джинсовке. Я лью пузырящуюся жидкость на разбитую коленку. Джесс снимает со своей головы кепку с логотипом Арсенала и нацепляет на мою, шутливо бьет кулаком в плечо. Отец с недовольным видом бросает на кровать стопку рисунков, и они, соскользнув с покрывала, шлепаются на пол.

Черт бы тебя побрал, память! Почему, когда не надо, ты вываливаешь информацию тоннами, совершенно не фильтруя, но забываешь о том, что на самом деле важно?

— Сегодня! — захлопнув за собой дверь, произнес я. — Мы побудем еще пару часов и уедем сегодня!

— Нет, — вдруг ответила Виола. — Мы никуда не поедем.

Я оторопел.

— Это еще что за указания? — но только открыл рот, чтобы доходчиво объяснить этой девчонке, что я думаю о ее командирских замашках, она сделала шаг навстречу, коснувшись моей груди ладонью:

— Чего ты хочешь от него, Ник? Бесконечных извинений? Поверь, их все равно будет мало. Прощение — это не эмоция. Это выбор. Принятое решение. Ты уже сделал его, приехав сюда, так не сбегай снова.

Я тяжело опустился на свою кровать. Побег — не выход, я понимал это прекрасно, но обиды сжирали заживо. Каждый раз, стоило мне увидеть отца, внутри все закипало, расплескивая яд наружу. Так, что я не мог справиться. Это словно сдирать корку с зажившей ссадины — разумом понимаешь, себе во вред, но остановиться не можешь.

Ви встала передо мной, и я чуть шире расставил колени, давая ей между ними устроиться.

— Ты действительно считаешь, есть шанс все исправить?

Я поднял голову, прищурившись на солнце — оно сияло у девушки из-за головы, от чего рыжая шевелюра горела еще ярче.

— Да, если ты хочешь.

Я не ответил.

Сам не знал, чего хочу.

— Если мы останемся, тебе понадобится другая одежда, — сказал я, оглядев ее с головы до ног и, не удержавшись от искушения, провел ладонью вверх и вниз по бедру. — Не уверен, что найду здесь что-то подходящее, ведь уехал из дома в двенадцать, но, если у тебя кроме этого невероятно соблазнительно платья ничего нет, это станет проблемой.

— Значит, ты готов попытаться? — спросила Ви, проигнорировав мои попытки ее соблазнить.

Я пожал плечами.

— Посмотрим.

И на ее лице расцвела улыбка.

***

Остаток дня прошел почти так же, как год нашей с отцом самостоятельной жизни. Мы находились в одном доме, но бесконечно далеко, стараясь не сталкиваться вовсе.

Каждый раз я стискивал кулаки, презирая себя за то, что меня раздражало, как медленно он теперь двигался. Как хрипло дышал. Как стучала его трость по деревянному полу. Также как он был бессилен перед болезнью, я был неспособен избавиться от этих мыслей, скрытым смыслом в которых скользило отчаянье.

Половину дня я угрохал на забор и, несмотря на то, что плотник из меня так себе, все же заставил его стоять ровно. Закончив работу, влез в чистую толстовку и побрел на кухню. Холодильник оказался практически пуст. Пара бутылок пива, плесневелый хлеб, а в морозилке — коробки с готовой едой — доказательства того, что отец не сильно о себе заботился.

— Я думал, ты заблудился, — съязвил он. Притаился так тихо, что я не заметил.

— Очень смешно.

Я налил себе полный стакан воды и выпил залпом.

— Ты вообще, что ли, не ешь?

Я не ждал ответа. Вопрос был скорее риторическим.

Пошарив по карманам, я вытащил ключи от машины и крикнул Виолу, решив, пока не стемнело, выбраться в город. Иначе мы за сутки тут с голоду помрем. К тому же нужно было прикупить кое-что в строительной лавке.

— Красивая машина, — повернулся отец к окну, рассматривая припаркованный внедорожник.

— Это не моя, — ровно и безэмоционально ответил я, не желая ни смотреть на него, ни разговаривать, потому что каждый раз, глядя в его глаза, заново возвращался в ночь пожара. Судя по всему, не я один.