Куплю ему ещё булочек.

Но сейчас это не главное. Главное то, что мы знаем кто, зачем и почему. А это значит что?

Правильно. Пришла пора зарядить пару патронов в дробовик и идти охотиться.

— Насть, идите в зал, — сказал я ей. — Я тут дальше сам разберусь.

— Хорошо, — сказала она и повела Уткина в зал.

А я стоял, смотрел ей вслед и думал. Забавные от неё ощущения шли. Ничего кроме абсолютной уверенности в моих силах. Она даже не сомневалась.

Эх, приятно. Что же, сказал бы, что теперь я точно проигрывать не собираюсь… Хотя и так не собирался.

Повернувшись, направился к Калинскому и его клиенту.

— Добрый день, господа, — с радушной и даже немного искренней улыбкой поприветствовал их.

— Пошёл вон, — резко огрызнулся Лев в мою сторону, даже не дав своему клиенту и рта раскрыть. — За тот фарс, что ты устроил, я могу донести на тебя в коллегию! Ты не имел права встречаться с ним, не предупредив об этом сначала…

— Это ты сейчас о правилах вспомнил? — Я едва не рассмеялся. — То есть когда ты решил начать в шахматах по-шашечному ходить, тебя это устраивало. А когда я доску перевернул, тут же заплакал?

— Ты меня слышал, — выплюнул он. — Я могу сообщить об этом в коллегию и…

— И что? — спросил я его. — У меня нет лицензии. Я даже не адвокат. Ну официально. Так что иди. Пожалуйся. А я постою с Настей и посмеюсь над тобой.

Он покраснел от злости. Видно, что и без меня понимает всю бесперспективность этой затеи. Нет, ну правда, что они сделают? Лишат меня лицензии? Так у меня её и так нет. Меня даже к административной ответственности не привлечь, не говоря уже об уголовной. Это вообще фарс был бы. Максимум этическое осуждение и похлопывание линейкой по ладошкам.

Но что взять с меня, необразованного?

— Итак, я смотрю, у вас тут дилемма, — проговорил я, кивнув в сторону мрачного, как туча, владельца компании-грузоперевозчика. — Думаю, что смогу её решить.

— Ничего ты не сможешь, — тут же начал Калинский. — Тебе нельзя общаться с моими клиентами…

— А я не общаюсь. Я рассуждаю, — перебил его. — Рассуждаю о том, что твоему клиенту очень хорошо известны последствия, которые ожидают его. О том, что ваша затея уже обречена на провал…

— Пошёл вон, — прорычал Лев, но я даже не обратил на него внимания. — Я подам на вас встречные иски.

— Это о чём же? — с искренним любопытством спросил я его. — О клевете? Так ничего из этого не вышло за пределы нашего разговора. Может быть, о попытке давления на твоего клиента? Так я просто описал ему принципы работы судебной системы, и хрена лысого ты оспоришь мои слова. Может быть, заявишь о том, что я вымогал у него компенсацию?

Усмехнувшись, покачал головой.

— Я ни слова ему не сказал о том, что мы что-то с него требуем. Наши требования передала тебе Анастасия.

Он поморщился. О да. Тут не подкопаешься. Один адвокат передал наши новые требования другому адвокату. И ничего ты с этим не поделаешь, придурок.

— Что? Какие ещё мысли будут в голове? — спросил его. — Задумаешь дробить процессы? Так я уже подготовил обоснование взаимосвязи каждого иска между собой и ходатайство об объединении дел. Аргументация у нас железная. Вы сами дали нам её в руки. А что касается сегодняшнего процесса, я порву твоего свидетеля на перекрёстном допросе, — сказал в лицо, но мои слова предназначались отнюдь не ему. — Он не получит ни копейки из тех денег, что вы ему обещали.

Одновременно злость со стороны Лаврентия и испуг от Ступки. Значит, я был прав. Ему ещё не заплатили. Может быть, и не заплатили бы вовсе. Эх, первая заповедь предательства — деньги вперёд. Как синоним вероломства.

Но, что забавно, страх был не самой сильной его эмоцией. Жалость. Стыд. Они оказались куда сильнее, чем я ожидал. Этот человек, даже несмотря на все глупости, которые он совершил, страдал из-за того, что сделал. Ему действительно было плохо от того, как он поступал, и это меня удивило.

Оказывается, у нас тут мученик, который разрывался из-за чрезмерных долгов, совершенных по своей глупости, и чувством вины от предательства перед своим капитаном.

Да, жизнь, злая сука, заставляет нас делать вещи, которые нам не очень бы хотелось. Что поделать. Каждый сам куёт свою судьбу.

Видимо, Калинский заметил мой взгляд в сторону Ступки и истолковал его неправильно.

— Он посадит твоего клиента. Он знает, что Уткин подделал журнал…

— Да мне насрать на то, что он знает, — отмахнулся я от него, будто Лев был надоедливым насекомым. — То, что он знает, не имеет никакого отношения к реальности. Важно лишь то, что ты сможешь доказать, когда посадишь этого предателя на трибуну. А врать он не станет. Он ведь не хочет, чтобы его паршивая жизнь стала ещё хуже. Что будет делать его семья в том случае, если… Нет, не если. Когда я докажу, что он лжёт. Лжёт в зале суда и под присягой. И тогда ему светит срок.

Калинский моментально понял, что именно я делаю, и тут же встал между мной и Геннадием, прикрыв свидетеля от меня своей фигурой.

— Заткнись. Я знаю, что ты делаешь. Хочешь запугать моего свидетеля? За такое и сам сесть можешь…

— За что?

— Что?

— За что я могу сесть? — спросил его с дурацким выражением на лице.

Похоже, что Калинский начал закипать.

— Ты только что запугивал…

— Где?

— Не строй из себя идиота, Рахманов! — вновь зарычал он, буквально на желчь исходя от злости. — Мы всё слышали! Мой клиент подтвердит…

— Твои слова? — закончил я за него. — Это ты хотел сказать? Что твой клиент, заинтересованное лицо, преследуя собственные интересы, подтвердит, что я действовал против интересов его собственных? Ты тут противоречия не видишь? Совсем никакого?

Бесится. Понимает, что я прав.

— Итак, господа, — заговорил я, когда понял, что какого-то вразумительного ответа не последует. — У вас есть два варианта. Первый. Мы заходим в этот зал и ждём, когда судья объявит о начале процесса. И тогда всё решится там. Сегодня. Посадите вы Уткина или нет, уже не так важно. Процесс запущен. Так или иначе, но твой клиент будет отвечать на три десятка исков. И твоя фирма его не отпустит, потому что это отличный повод заработать денег на его несчастье. Вы будете тянуть из него деньги. Либо мы разорим его судебными издержками, либо твоя собственная компания, потому что судиться мы будем долго. Очень долго. И я об этом позабочусь.

Говорил я неторопливо. Размеренно. Так, чтобы прикрытый от меня фигурой Калинского Лаврентий слышал всё до последнего слова.

— Или вариант номер два. Наше новое предложение у вас есть. Да, оно не такое хорошее и щедрое, как предыдущее, но всё равно в десятки раз более выгодное, чем-то, что его ожидает. Решать вам, но как только судья ударит молотком, эта привилегия от вас ускользнет навсегда

Судья поднял молоток, чтобы ударить им по подставке и ознаменовать тем самым начало процесса…

— Ваша честь! — вскочил Калинский со своего стула. — Я хотел бы переговорить с адвокатами защиты!

Деревянному молоточку не хватило нескольких сантиметров, чтобы коснуться подставки. Судья остановил руку и посмотрел на Льва.

— А сделать этого до начала процесса вы не могли? — с некоторым неудовольствием в голосе озадачился он.

— Приношу вам свои извинения, ваша честь, — вежливо, но с явной неохотой ответил Лев. — Но мне только что стали известны новые подробности, которые я хотел бы обсудить с ними.

Судья поморщился. Недовольно посмотрел на Калинского, а затем перевёл взгляд на меня. Да. Даже для меня его заявление о «только что ставших известными подробностях» выглядели глупо.

Тем не менее такую возможность до начала процесса он имел.

— Желаете ли вы удовлетворить просьбу? — спросил он, и я кивнул.

— Да. Почему бы и нет.

— Хорошо. Только быстро.

Мы с Калинским поднялись одновременно и встретились в проходе между столами.

— И какие же такие невероятные подробности тебе стали известны? — тихо, исключительно между нами, спросил я.