— Давай, Тай! — послал я ему сообщение и выдвинулся из укрытия.

Пронесся вдоль восточной стены между рядов поваленной мебели. Без прикрытия, надеясь лишь на свою скорость. Пули сыпались, как металлический град! Первая пронзила жилет, ломая ребра. По разрываемым металлом нервам прокатилась раскаленная до бела волна боли. Все выше и выше, прыгая с лопатки на плечо, с плеча на шею.

Еще несколько метров…

Адреналин мчался по венам, стуча в ушах…

И я выстрелил, пробив боевику голову. А потом колени подкосились, и я опустился на пол, прижимая окровавленную ладонь к груди. Две пули сквозь жилет пробили легкие, одна вонзилась в плечо. Кровь начала пузыриться, и перед глазами все поплыло. Сколько у меня осталось времени, прежде чем я начну задыхаться, захлебываясь собственной кровью?

Я закрыл глаза, понимая, что теряю сознание. Буду жив, так очнусь в реанимации, если повезет, далеко за пределами Судана. А нет… в любом случае, судьба уже бросила кости, вряд ли я мог уже хоть что-то изменить.

Дальше помню только, как холодный пол приятно остужал раскаленный затылок. В следящую секунду меня резко дернуло вверх, голова закружилась, а в грудь будто нож воткнули.

— Черт, — застонал я, приходя в себя.

— Он самый, — откликнулся Тай, поднимая меня. — А ты ждал кого-то другого?

Грудь жгло так, что невозможно было терпеть, в легких что-то булькало и хрипело, не давая сделать нормального вдоха.

— Сколько в тебе железа? — спросил напарник.

— Три, — показал я пальцами и закашлялся, почувствовав во рту едкий вкус собственной крови. Мне не было холодно, как об этом обычно пишут в книгах. Я горел, а может, просто так казалось.

— Ты законченный идиот! Кинуться под пули, — ругнулся Тай, таща меня вниз по лестнице. Помню, как сквозь пелену боли я попытался улыбнуться. Из уголка рта потекла кровавая дорожка. — Подонок, сволочь, придурок! На меня смотри! — рявкнул он, заметив, как я закрываю глаза. — Ник! Ник! Не отключайся!

А дальше я ничего не помнил.

Под мерный писк приборов я очнулся в идеально белой комнате, с полностью перемотанной грудью, по пояс укрытый тонким одеялом. Хотя мутная пелена не спала, а горло саднило, словно там ежи подрались, чувствовал я себя не в пример живее, чем… вчера?

— Сколько прошло дней? — попытался спросить я, но вышел только сиплый хрип.

— Три. Лежи, — ответил Тай. Я попытался встать на локтях, но с трудом смог пошевелиться, меня тут же окатило волной боли. Я замер, задержав дыхание и ожидая, пока приступ утихнет. Ох, больше никаких, мать вашу, резких вдохов. — Как самочувствие, Земля-1?

Не отрывая головы от подушки, все еще сжавшись и зажмурившись, я поднял кверху большой палец. Тай встал и что-то покрутил у капельницы. По телу начала разливаться приятная прохлада, кажется, он нажал на кнопку анестетика.

— Где Джесс? — одними губами прошептал я.

— Вот так, значит? — Тай обошел больничную койку и плюхнулся в кресло рядом. — Я тащил твою тощую задницу через два квартала, а вместо благодарности слышу: «Где Джесс?»

— Ничего она не тощая, — попытался огрызнуться я, но решил, что доказательство очевидного не стоит еще одной порции вырванных ребер.

— Очнулся? — раздался бодрый голос брата, в комнате зазвенели его шаги.

Я шире открыл глаза, пытаясь привыкнуть к слепящему свету, и когда проморгался, понял, что мы не на военной базе.

— Мы дома, — будто почувствовав не озвученный вопрос, ответил Джесс. — Тебя самолетом отправили обратно. Эксперимент прошел удачно, командование осталось довольно результатами. Я даже выбил для вас двоих небольшой отпуск. Не пойму только, чего ты туда вдруг ломанулся? — спросил он, постучав по голове пальцем.

Тай недовольно отвел взгляд и издал нечто, похожее на смешок. Я знал: он ненавидел быть кому-то обязанным. Но разве может быть долг в таких вещах? Я спас его, он следом вытащил меня, так что счет сравнялся. А главное, мы оба были живы.

На физическую реабилитацию ушло всего три недели. Это было поразительно. За те дни, что я провел в больнице, мое тело не только не пришло в непригодность, оно восстанавливало себя само с такой скоростью, что одного из лаборантов прикрепили брать у меня анализы трижды в день.

Но больше всего поражал собственный мозг. Он, словно лис под толщей снега, начал выкапывать утерянные подробности моей жизни и бережно возвращать, как будто приговаривая: «Держи, дружище. Кажется, ты потерял».

Вскоре меня выписали, и я вернулся домой, долечиваться и восстанавливать форму.

— Давай еще раз. — Я сел за стол, где Тай разложил еду. Жилые комнаты не подразумевали кухни, поэтому мы с другом переделали в нее примыкающую к спальне прачечную. И пусть там ничего не было, кроме микроволновки, кофеварки и чайника, позавтракать нам хватало.

— По одному воспоминанию, — кивнул я.

Мы начали заниматься каждый вечер после того, как обнаружили в системе Эхо лазейку. Никто о ней не знал, кроме нас двоих. Никто не мог делать также. В лаборатории о подобном не слышали, поэтому мы не распространялись.

Если обычное Эхо работало по принципу «что вижу — то транслирую», ограничиваясь только дальностью передачи образов в пару сотен ярдов, то мы вышли далеко за установленные пределы. Теперь мы могли отправлять не реальные, а созданные собственным воображением образы даже с закрытыми глазами, не теряя связи друг с другом. Словно по почте, я упаковывал небольшую историю, зарисовывая ее в собственной голове и, как баскетбольный мяч, перебрасывал Таю. Она, ударяясь о его разум, раскрывалась перед глазами, как фильм в кинотеатре.

Я вытянул ноги, сложив их на стул, Тай хлебнул кофе и кивнул, ожидая. Сосредоточившись, я попытался вложить в его голову воспоминания и не расхохотаться при этом в голос.

Взгляд друга на моих глазах начал изменяться, становясь красноречивее любых слов.

— Вот же говнюк! — крикнул он и, схватив со стола тарелку, запустил в мою голову, но я ее поймал. — Ты знаешь, как нас Джексон отодрал после этого? Думаешь, его волновало, по какой сраной причине я не смог утром форму натянуть?

Я расхохотался и, поднявшись, хлопнул Тая по плечу. Конечно, я знал. Джексон был их командиром, как у нас Джесс. Тай попытался меня ударить по перемотанным ребрам, но я увернулся.

— Эй, — рассмеялся я, закрываясь рукой, — чистосердечное признание смягчает наказание. Я не специально. Мы с Артом поспорили, а пари — дело святое, ты ж понимаешь.

— Ага, зашить мне рукава и штанины парашютными нитками — такая дичь только в голову Кавано могла взбрести. Придурки! — покачав головой, процедил он.

— Означает ли это, что ты тоже вспомнил Эдмундс? — прищурившись, спросил я.

— Пару дней назад, пока ты в больничке отлеживался, — ответил он. — Похоже, новая сыворотка как-то иначе действует. Если раньше в голове был чистый лист, то теперь моя память исчезает лет с тринадцати примерно.

— Как и у меня.

— Думаешь, стоит обсудить с «командиром»? — изобразил я кавычки в воздухе, имея ввиду Джесса.

— Больше вони будет, если в лаборатории узнают. — Тай замолчал и спустя пару минут добавил: — Некоторые вещи лучше было бы не вспоминать, правда?

У меня перед глазами начала разворачиваться отправленная напарником история. Поливало как из ведра, так что одежда висела тяжелыми, насквозь промокшими пластами. Его отряд, тяжело дыша и по колено в грязи, наворачивал очередной круг. С волос и подбородков текли ручьи, а в ботинках хлюпала вода, поэтому они противно скрипели. Каждый раз, когда отряд пробегал мимо старшины, тот спрашивал: «Ну что, еще жалобы есть?» Дальше история обрывалась, да и рассказывать необходимости уже не было.

Попробуй высказать что-то, сразу повесят ярлык «стукач», да потом так из всего отряда выбьют желание «жаловаться», что надолго запомнишь. Поэтому стоишь, вытянувшись в струну, и чеканишь «Никак нет», а про себя думаешь: «Сука, чтоб ты сдох, сам будто не видишь».

— Ненавижу этого ублюдка Максфилда с его фашистскими порядками, — буркнул Тайлер.