Я молча последовал за ним. Вскоре мы оказались внутри дома, который недавно осматривали с Лерианом. Мужчина, не мешкая, свернул налево, в сторону кухни.

Он принялся исследовать ящики и шкафы, с силой дергая заклинившие дверцы. Оттуда сыпалась пыль, падали осколки керамики, сухие, рассыпавшиеся в прах тряпки. Вскоре я услышал его приглушенное бормотание- отборные, древние ругательства, смысл которых был мне неведом, но тон говорил сам за себя.

— Ничего. — проворчал он, отшвырнув пустой железный горшок. — Ни крохи.

Мужчина остановился перед массивной каменной плитой, служившей дверью в холодильное хранилище. Открыв ее, он застыл в проеме. Все его тело напряглось, глаза уставились в полумрак, где на полу лежало тело неизвестного, которое мы с Лерианом нашли в прошлый раз.

Я медленно подошел.

— Кай?

Он не ответил. Его лицо окаменело от боли. Широко раскрытые глаза были прикованы к неподвижной фигуре. Мужчина дышал медленно, глубоко, каждый вдох давался ему с трудом. Через несколько секунд он шагнул вперед, в холодную темноту хранилища.

— Теодор. — наконец прошептал он. Голос был тихим, разбитым, отзвуком в каменном склепе. — Так вот где ты нашёл свой конец.

Я молчал, не решаясь прервать его. Кай медленно опустился на колени, его доспехи тихо звякнули о холодный камень. Он не касался тела, лишь смотрел, и в его взгляде плескалась такая невыносимая печаль, что мне стало трудно дышать.

— Он был единственным во всем Терминусе. — заговорил Кай, не отрывая глаза от друга. Голос его обрел странную, повествовательную монотонность, будто он произносил надгробную речь в этой ледяной гробнице. — Единственным, кто не прошел Инициацию. Кто не имел ни класса, ни системных навыков. Обычный человек. Ученый. Философ. Историк.

Он поднял голову. В его глазах, обращенных ко мне, я увидел отражение векового одиночества.

— Мы смеялись над ним. Говорили: «Тео, в мире, где мысль творит чудеса, ты копаешься в пыльных свитках!». Он лишь улыбался в ответ: «Кто-то должен помнить, каким мир был до чудес. Чтобы понимать, каким он может стать после».

Кай снова опустил взгляд на высохшее лицо друга.

— Именно в беседах с ним… у меня рождались идеи для моих лучших артефактов. Он не понимал системной механики, но чувствовал суть вещей: принципы, гармонию. Часами мог говорить о древних ремёслах, о философии созидания, о природе баланса… И после этих разговоров я возвращался в лабораторию и создавал нечто, что превосходило все мои предыдущие работы. Он был… гением в своём роде.

Кай сжал кулак.

— А такой конец… — его голос сорвался, зазвучав гулко. — В одиночестве, в темноте и холоде… Он этого не заслуживал. Ни он, ни его знания.

Он встал, движения его были резкими, отрывистыми, нарушающими гробовую тишину хранилища.

— Мы не можем оставить его здесь. Не в этой ледяной темноте. Он заслужил солнце и достойные проводы.

Кай достал из инвентаря длинный плащ из плотной серой ткани — артефакт, замаскированный под обычную одежду. Расстелив его на полу, он с неожиданной почти священной нежностью обернул останки Теодора, создав саван. Каждое движение было точным, бережным, исполненным глубочайшего уважения.

— Помоги. — тихо попросил он меня.

Я, не раздумывая, шагнул вперёд. Вместе мы подняли лёгкий почти невесомый свёрток. Кай нёс его перед собой, как самое драгоценное сокровище, когда мы вышли из ледяного мрака на утренний свет и направились обратно к Статуе Топора. У подножия её каменных сапог он опустился на колени и начал рыть. Его пальцы, усиленные артефактами, вгрызались в камень словно в податливый песок. Он не прибегал к умениям или грубой силе- лишь методично сантиметр за сантиметром копал вручную. Вскоре в камне появилась аккуратная ниша.

Кай осторожно поместил свёрток в углубление, поправил складки ткани и просидел так ещё мгновение, склонив голову. Не молился — просто молчал. Затем он поднял руку и провёл ладонью по краю ниши. Камень послушно поплыл и сомкнулся, запечатав захоронение бесшовной, гладкой поверхностью. Ни креста, ни надписи — лишь углубление у ног гиганта.

Закончив, Кай не встал сразу, а остался сидеть на корточках, вглядываясь в место упокоения друга.

— У него был сын. — тихо произнёс он, словно вспомнил об этом впервые за сотни лет. — Маленький, лет пяти. Любил сидеть у отца на коленях, когда тот читал древние свитки. Интересно… что с ним стало.

Он горько усмехнулся и ответил самому себе.

— Хотя что тут интересного. Даже если ему, каким-то чудом, удалось бежать из Терминуса… его всё равно уже давно нет. Все они… давно мертвы…

Он замолчал, и тишина вокруг стала густой, тяжёлой. Она давила на уши, на сердце, и впервые я по-настоящему осознал масштаб катастрофы, обрушившийся на этого человека. Он очнулся в гробнице, в мире, где всё, что знал и любил, обратилось в прах. Его город — руины. Друзья — пыль. Великая миссия провалена, а мир, который он поклялся защитить, висел на волоске. И единственный, кто мог всё исправить… снова он. Один. Без армии, без соратников, без опоры. Лишь с грузом вины, поражений и воспоминаний, тяжёлых, как эти каменные плиты.

Во мне что-то ёкнуло. Не жалость, а скорее… понимание. Солидарность. Я знал, каково это — нести бремя ответственности. Но мой груз казался детской игрушкой по сравнению с его.

Не раздумывая, я шагнул вперед и положил руку ему на плечо, на твёрдый, холодный металл наплечника, и сжал. Несильно, но так, чтобы он почувствовал моё присутствие и поддержку.

Кай вздрогнул, словно пробудился от глубокого сна. Его взгляд, медленно сфокусировавшийся на мне, был бушующим морем: в нем плескались боль, измождение, всепоглощающее одиночество и глухая ярость. Я не отводил глаза, смотрел прямо, твердо, безмолвно передавая то, что не могли выразить слова: «Ты не один. Я здесь. Я с тобой».

Секунды тянулись. Его лицо оставалось непроницаемым, пока уголки губ едва заметно не дрогнули, и появилась улыбка — не радостная, не благодарная, но несущая в себе оттенок признания. Он закрыл глаза, глубоко выдохнул. Когда открыл их снова, буря утихла. Не исчезла, но была усмирена, заключена под замок, преобразована в движущую силу. В его глазах теперь горел ровный, ледяной, неумолимый огонь решимости

Он встал одним движением, легко, будто и не приседал. Повернулся ко мне и протянул руку.

— Держись. — сказал он просто. — Крепко.

Не раздумывая, я схватил его руку выше локтя.

— Зачем? — успел спросить я.

Ответом стал рывок. Не прыжок — нас просто сорвало с места. Земля под ногами исчезла с такой скоростью, что голова пошла кругом, а в груди перехватило дыхание. Мы взмыли вверх, словно стрела, сорвавшаяся с тетивы гигантского лука. Ветер завыл в ушах, ударил по лицу, но доспех мгновенно отреагировал: вокруг моей головы возникло едва заметное силовое поле, смягчившее натиск.

Через мгновение мы уже парили над Терминусом. Весь город лежал под нами, как игрушечный макет: чёрные руины, серые площади, тёмные нити улиц. С этой высоты была видна его чёткая, радиальная структура, разорванная в нескольких местах провалами и завалами. На востоке поднималось солнце, окрашивая края разломов в кроваво-красный и золотой.

Ощущение было двойственным: одновременно захватывающим и пугающим. Я никогда не летал, по крайней мере, таким образом. Сердце колотилось в груди, словно птица в клетке, а смесь восторга и первобытного страха сдавливала горло.

Вдруг, скользя взглядом по раскинувшейся внизу панораме, я заметил знакомый ориентир — каменный выступ на краю плато, где мы с отрядом разбили временный лагерь перед входом в Терминус. И там… двигались фигуры.

— Кай! — крикнул я, перекрывая вой ветра. — Туда! Наш лагерь! Там люди!

Первый Игрок мгновенно перевёл взгляд в указанном направлении. Его глаза сузились, фокусируясь. Он что-то пробормотал себе под нос, и наша траектория резко изменилась. Мы понеслись вперёд, не падая, а словно скользя по невидимой наклонной плоскости. Скорость была головокружительной, руины внизу сливались в размытые пятна. Через несколько мгновений мы уже зависли над скалистым выступом.