– Это часть жизни закончилась. Больше не хочу говорить об этом. Никогда.

Несколько минут мы просто молчали. Наверное, это был самый странный телефонный разговор из всех. А потом я тихо произнесла:

– Спасибо, что помогла, – и услышала на том конце провода знакомую усмешку.

– Ты бы справилась и без меня, Принцесса. Береги себя.

– Я буду скучать…

В соседней комнате Шон хлопнул дверью. Я обернулась, но его и след простыл.

– И он тоже… – добавила я.

Рейвен затихла, а потом произнесла: – Верни ему жетон, пожалуйста. Я оставила в боковом кармане твоей куртки.

А потом положила трубку.

С тех пор прошел еще день. Мы с Шоном остались в доме вдвоем, но не разговаривали с самого отъезда Арта. Кроме опустевших комнат, нас разделяли тяжесть ожидания и общая боль, делиться которой один с другим не собирался.

Решившись наконец отдать жетон, я нахожу Шона на кухне. Он сидит на табуретке, опустив локти на стол и смотрит в окно. Перед ним распечатанные билеты на самолет. Значит, Ник прислал, как и обещал.

– Ты обедал? – спрашиваю я, пытаясь привлечь внимание. Надо признать, после отъезда Артура с разнообразием еды в нашем доме стало совсем туго. Не то, чтобы Шон жаловался. Он вообще никогда ни на что не жалуется. Но даже мой желудок уже начал протестовать.

Рид молчит.

– А хочешь?

И даже сейчас, точно зная, что холодильник пуст, Шон безразлично качает головой.

– Чай?

На этот раз я удостаиваюсь лишь кратким «нет». Но все равно набираю воду и включаю чайник. Шон молча достает коробку печенья, сахарницу и ставит на стол.

– Они оба пьют без сахара, – вдруг говорю я. – Такой же горький и черный, как и их жизнь.

Шон хмыкает.

– Что, слишком много пафоса?

Он пожимает плечами.

Вывести Рида на личный разговор все равно, что заставить Артура неделю молчать – невыполнимо! И вдруг в наступившей тишине я чувствую укол вины, что за прошедшие дни ни разу не подумала о том, как он справляется. Но самое забавное, что Шон сам ни разу не заходил, перекинуться хоть парой слов.

Мгновение, и вдруг такой простой ответ разрастается внутри теплом. Ширится, дотягиваясь до кончиков пальцев, и понимание становится таким логичным и закономерным.

– Знаешь, почему у нас ничего не вышло? – спрашиваю я, не сдержав улыбку.

Весь вид Шона как будто возопиет в ответ, все ли со мной в порядке. Я закрываю глаза в попытке отыскать слова, которые смогут внятно объяснить, что я чувствую сейчас, потому что простые вещи всегда так сложны для понимания.

– Мы с Ником… – продолжаю я, впервые осознавая, как много мелочей: сотни, тысячи, таких важных и жизненно необходимых, не замечала прежде. – …Мы постоянно ссорились, даже когда были вместе в той, прошлой жизни, потому что... мы два чокнутых упрямца.

Сказанное «мы» все еще вибрирует в воздухе, окутывая болезненно-мягким теплом. Я вспоминаю утренние обмены колкостями, забавные на самом деле; как Ник ворчал по вечерам и называл меня избалованной несносной девчонкой; ругался за то, что снова вынужден таскаться со мной, но при этом ежеминутно укутывал взглядом, словно проверяя, что все в порядке.

По телу ползут мурашки.

Какой же я была глупой.

– Сейчас я понимаю, каждый раз, несмотря на разногласия, мы шли друг другу на встречу. И чаще всего Ник, своенравный, вечно отстаивающий собственное мнение до сорванной глотки и убеждающий всех, что никто ему не нужен, шел мириться первым. Те сцены, возможно сложно назвать нормальным, человеческим примирением, но он никогда не оставлял меня. Каждый раз будто повторяя: «Да, я злюсь. Но я рядом».

Рид поднимает взгляд – закрытый, кажущийся безэмоциональным, но уже не равнодушным. Хотя, возможно, он таким никогда и не был.

– Разве ты не видишь, что Рейвен такая же? Вот только в отличие от меня, она была одна, Шон.

– Но ей, – вдруг включается в разговор Рид, – не нужно…

– Порой думаешь, что знаешь человека, можешь на детали его разложить, но, поверь, часто мы видим не его самого. А его гордость, принципы, детские обиды. Чтобы добраться до сути приходится срывать эти маски одну за одной. И это больно. А у Рей их столько, что до конца жизни работы хватит.

Устало сжимая переносицу, Шон выдыхает.

– Иногда мне кажется, что ее голова – самый сложный механизм из всех что когда-либо видел. Единственный, который никогда не смогу разгадать. Этого и боюсь. Может, поэтому он так притягивает? Потому что нужно бороться, чтобы заполучить его?

Я хмыкаю.

– Тебе придется. Причем возможно всю оставшуюся жизнь.

И мне кажется, уголки его губ растягиваются во что-то смутно напоминающее улыбку.

– Если ты хочешь, разумеется, – добавляю я. – Помнишь, что ты говорил мне про жетон? – Я сажусь рядом с ним, достаю металлическую планку из кармана и кладу на стол. – Потерять его хорошая примета. Значит, смерть точно обойдет тебя стороной. Ведь сбылось.

– Откуда он у тебя?

Шон все еще пытается звучать ровно, но с каждой фразой в его голос прорываются яркие искры и эмоциональные всполохи, не свойственные ему обычно.

– А ты отгадай, – улыбаюсь я.

– Ты уверена, что на той стороне играешь? Она называла тебя избалованной принцессой, а меня картонным билбордом у дороги.

– Может, ей тоже было больно? И страшно.

– Думаешь? Не верю.

Я внимательно смотрю на него, откидываюсь на стул и закидываю руки за голову.

– Возможно Рейвен была права.

– В каком смысле?

– Что ты бесчувственный как гравий.

– Прости?

– Исключительно ровно рассыпанный гравий, если тебе так больше нравится.

– Ви, прекрати!

– Я не оправдываю ее поступок. Она и сама когда-то выбрала тебя как выбирают машину в автосалоне – по техническим характеристикам. Но хотя бы нашла смелость признаться. А ты боишься. Хотя знаешь, что сам, пусть и не специально, оставил в ее жизни след более, чем болезненный.

Шон молчит, глядя на меня так, будто я влепила ему пощечину.

– Ты права, – вдруг говорит он. – Я боюсь. Потому что моя жизнь с самого детства шла по плану. Это просто и понятно. Я ненавижу, когда где-то непорядок. Когда кровать заправлена неправильно. Когда что-то лежит не на своем месте или просто под ногами валяется. В этом мире сотни прекрасных правил, законов, закономерностей, они все служат определенным целям, чтобы не развалить этот мир на части, но она… она…

– Не подчиняется ни одним из них?

Шон опускает взгляд.

– Она приносит в мою жизнь хаос.

– А зачем тебе порядок?

И тогда его прорывает.

– Чем сильнее я пытаюсь исправить все, тем делаю только хуже, – вместо привычно размеренно сказанных слов из Шона льется целый бессвязный поток. – Я привык к службе. Командиру, собственной стране. Всегда все сводилось к понятным целям, достигнув которые ты мог на что-то рассчитывать. Я всегда старался быть лучше. Но с ней… с ней… я просто не знаю как…

– Ты же понимаешь, что она прекрасно знает, какой ты? Такие как Рейвен видят людей насквозь. И… – я запинаюсь, пытаясь подобрать слова.

– Договаривай, – глухо заканчивает Шон.

– Ты так боишься оказаться не идеальным, опасаешься все испортить… что именно так и выходит. Шон, ты заслуживаешь самого лучшего, – говорю я, обнимая его одной рукой. – Только пойми, слово «заслуживать» не имеет отношения к любви.

– Кажется, что-то подобное она и пыталась мне сказать, – хмыкает Шон, качая головой. – Разве что в более яростной манере. С летящими в мою сторону предметами.

– И ты не понял?

– Безнадежен! – хмыкнув, трет лицо Шон.

– Ты не безнадежный. А даже если так, это не плохо. Вот я, например, безнадёжный романтик, верящий в любовь. Видишь, час уже перед тобой распинаюсь.

– Думаешь, получится?

– Думаю да. – А потом тихо добавляю, кивая на дату, напечатанную черной краской на билетах: – Исправь все, пока у тебя есть время.

Шон заглядывает мне в глаза. И кажется, мы наконец понимаем друг друга. До последней буквы.