Убийство «Древолаза-кривокогтя». Начислено очков Инициации: 50.

Убийство «Клубнежука». Начислено очков Инициации: 30.

Убийство «Тенетника-плетуна». Начислено очков Инициации: 75.

Общее количество очков Инициации: 10455.

Десять тысяч, пятнадцать, двадцать… Мне было уже все равно. Цифры потеряли всякий смысл. Имел значение лишь следующий противник, следующая порция энергии из щепы, следующий вздох. Я стал чертовым богом войны, порождением Леса и Системы, неумолимым роком, выкашивающим все на своем пути. Но даже боги устают. Силы были на исходе. Энергетические доспехи меркли, требуя все новых вливаний. Каждая потраченная единица энергии отзывалась в теле глубокой, ноющей пустотой.

Я не знал, сколько времени прошло. Часы? Дни? Небо между кронами давно потемнело, но битва не утихала, освещаемая лишь зловещим свечением монстров и вспышками моих ударов. Дерево, на котором я сражался, было изувечено. От мощных ветвей остались обломки. Ствол исполосован когтями, пропитан ядом и кровью. Снизу доносился яростный грохот — наземные твари, «землеруши» и им подобные, почти добили его, методично перегрызая корни и основание.

И вдруг я осознал, что передо мной никого нет. Последний монстр, нечто вроде гигантской летучей мыши с клювом, с писком отпрянул и растворился в темноте. Они кончились. Или просто отступили, насытившись видом моего безумия.

Передо мной зиял провал до следующего дерева. Прыжок был отчаянным, на пределе сил. Я едва зацепился за скользкую ветку, повиснув на одной руке, чувствуя, как мышцы горят огнем. И вовремя. Позади раздался оглушительный скрежет. Дерево, что было моим островом, крепостью и тюрьмой, с грохотом, сотрясшим землю, рухнуло, увлекая за собой в темноту десятки оставшихся под ним тварей.

Я не смотрел, а бежал, карабкался, прыгал, скользил, падал и снова поднимался. Я мчался по воздушному мосту из ветвей и лиан так быстро, как никогда не бегал по земле. «Боевое Чутье» уже не кричало, а лишь слабо покалывало, предупреждая об остаточной опасности. Но за мной, казалось, никто не гнался. Ад остался позади.

Спустя бесконечно долгое время, когда первые лучи утреннего солнца начали пробиваться сквозь вечный полумрак Леса, я дополз до гигантской, почти горизонтальной ветви, вросшей в ствол очередного исполина. Последние капли воли иссякли. Руки разжались. Топор выпал из ослабевших пальцев, мир поплыл, почернел и исчез. Я потерял сознание.

Проснулся от того, что мне в лицо бил луч солнца. Не жидкий, призрачный свет подлеска, а настоящий, горячий, золотой поток, пробившийся сквозь разрыв в кронах. Я лежал на спине, глядя в крошечный клочок чистого голубого неба.

Все тело не просто болело. Оно умоляло о пощаде. Каждая мышца, каждая кость, каждая клетка кричала от непосильной нагрузки. Я чувствовал себя разбитым, растерзанным, вывернутым наизнанку. Двигаться не мог. Даже пошевелить пальцем казалось подвигом.

На периферии зрения мигали десятки, сотни системных уведомлений. О новых уровнях навыков, о достижениях, о рекордах по очкам. Но все они сливались в одно размытое пятно. Все, кроме одного.

Прямо перед мысленным взором, большое, четкое и неумолимое, висело главное сообщение.

Испытание «Инициация» пройдено.

Результат: превосходный.

Общее количество очков инициации: 34780.

Желаете завершить испытание и вернуться в мир Эйвель?

[да] / [нет]

Счастье, облегчение, торжество — все это было где-то далеко, под толстым слоем боли и истощения. Но одно я знал точно: я сделал это. Я выжил. Я прошел.

«Да, — прошептало мое израненное сознание. — Конечно же, да!»

Я мысленно, со всей оставшейся силой, потянулся к варианту [да].

И все вокруг исчезло.

Шел третий день. Бесконечный, серый и леденящий душу день с тех пор, как мальчишка исчез в ослепительном свете статуи.

Для старого Орна жизнь в городе остановилась. Она свелась к одной точке — застывшей каменной Статуе на центральной площади. Он почти не двигался с места, укутавшись в поношенный плащ, его глаза, выцветшие от времени и горя, были прикованы к тому месту, где в последний раз видел Макса.

Город замер в тягучем, мучительном ожидании. Площадь была полна людей. Они приходили и уходили, но основная масса оставалась, словно боясь пропустить решающий миг. Орн не знал, что двигало ими — надежда освободиться от смертельного ритуала в случае успеха Макса или искренняя тревога за того дерзкого, упрямого и по-своему доброго мальчишку, который успел многим полюбиться. Для старика это сейчас не имело значения. Он ждал его. Внука. Если не по крови, то по зову души — той связи, что возникает между учителем и учеником, между одиноким стариком и одиноким парнем, нашедшими друг в друге опору.

Аглая приносила ему похлебку и теплый чай. Эдварн, мрачнее тучи, молча сидел рядом, разделяя немое бдение. Лина с матерью принесли старику дополнительное одеяло, ее большие глаза были красны от слез и бессонных ночей. Даже капитан Горст, отложив все дела, несколько раз подходил к Орну, клал тяжелую руку на его костлявое плечо и глухим голосом уговаривал пойти домой, поспать хоть пару часов в нормальной кровати.

Но старик лишь качал головой. Его воля, закаленная в горниле жизни, была тверже камня. Он ждал, надеялся, шептал молитвы всем богам, о которых когда-либо слышал, и тем, чьих имен не знал, умоляя вернуть мальчонку живым.

И он был не один в своем неподвижном бдении. Вальтер, новый родственник Макса, имперский системщик в строгой мантии, стоял чуть поодаль. Он не двигался все эти три дня, застыв словно вторая статуя на площади. Его бледное, аскетичное лицо было бесстрастно, но в глазах, устремленных на изваяние, читалась напряженная, почти физическая концентрация. Он тоже ждал.

И вот трехдневный срок, данный Максу, истек. Последние песчинки упали в часах судьбы.

Воздух на площади сгустился, наполнившись тихим, прерывистым плачем и шепотом отчаяния. Вальтер, наконец, пошевелился. Он сделал медленный, тяжелый шаг вперед. Его плечи, обычно такие прямые, слегка ссутулились. Имперец обвел взглядом замершую в ужасе толпу, и когда заговорил, его усиленный голос, всегда такой безжизненный, на сей раз был окрашен чем-то новым — несвойственной ему, но явственной горечью утраты.

— Срок вышел. — прозвучали его слова, падая на площадь подобно погребальному звону. — Инициация…

Он не успел договорить.

Статуя Топора ожила.

Но на сей раз происходило нечто грандиозное. Каменные зрачки вспыхнули не просто светом — они извергли сгустки сияющей золотой энергии. Голова не просто повернулась — могучий торс статуи с глухим скрежетом тысячелетнего камня двинулся с места. Каменные мышцы напряглись, и исполин, впервые за всю историю города, изменил свою позу. Он отклонился назад, подняв гигантский топор над головой, словно готовясь обрушить его на невидимого врага.

А затем из его каменной глотки вырвался рев. Не звук живого существа, а гул земных недр, раскат грома, торжествующий клич титана. Рев, кричащий о победе. Победе, доставшейся невероятной ценой, но одержанной вопреки всему.

Золотой свет хлынул от статуи, заливая площадь и ослепляя людей. Теплый и живительный, он смывал страх и отчаяние, наполняя сердца восторгом и благоговейным трепетом.

И в эпицентре этого сияния, у подножия статуи, материализовалась фигура.

В изодранной, залитой кровью и следами яда одежде. С топором на поясе, с телом, исчерченным свежими шрамами и синяками. Но стоящая прямо. Несгибаемая.

Это был Макс.

В тот же миг перед глазами Орна — да и перед глазами каждого человека на площади — возникло одно-единственное, сияющее неземным светом сообщение. Простое и всеобъемлющее.