Тайлер смотрит на меня выжидающе.

– Я не стану тебя умолять, – произношу я.

– Я этого и не прошу.

Мои глаза наполняются слезами.

– Я останусь с тобой. По собственной воле, – говорю я. Тай замирает. На его губах играет едва заметная улыбка. – Но если убьешь хоть кого-то, я никогда тебе этого не прощу. Буду ненавидеть каждую секунду до конца своей жизни и столько же пытаться сбежать. А если у меня не получится, уничтожу нас обоих. Клянусь, у тебя не будет ни дня покоя.

Тайлер берет мою руку в ладонь, подносит к губам и целует холодные пальцы, а затем, не отводя восторженного взгляда, произносит:      – А ты изменилась, смелая девочка. И мне это нравится. – Звук его размеренного дыхания сводит с ума, пробивая спину холодным потом. Я чувствую, что вот-вот свалюсь в обморок от страха и слабости. – Знаю, тебе будет сложно пережить его смерть. Возможно, понадобится не один год. Но поверь, – его шепот звучит как ласка, – я приложу все усилия.

Глава 18. Надежды и клятвы

Ночью мне снятся сны. О доме, о Нике, о Рейвен и парнях. Только после пробуждения я их не помню. Иногда кажется, что кто-то поджег все вокруг и я горю. Но потом становится понятно, это всего лишь кошмары. Которые тут же сменяются знакомыми – любимыми – лицами.

Всеми силами я стараюсь продлить момент пробуждения, чтобы сохранить хоть что-то из прошлого, но не выходит. Как и подняться с кровати. Все тело как сломанный механизм, обессиленно рассыпается обратно.

– Вот же черт! – доносится мужской голос.

Он здесь. Конечно же, он здесь. Чувствую, как он опускается на край кровати и кладёт мне на лоб мокрую тряпицу.

– Давно ты за мной наблюдаешь? – шепчу я. Голос слабый, налитый болезненной тяжестью, подкрепленной кандалами на моих руках. – Что со мной?

Тай вкладывает мне что-то в рот, заставляя проглотить, и подносит стакан с водой.      – Пей медленно, – командует он, а потом бесстыдно задирает мой свитер, касаясь пальцами кожи.      Сквозь гул в висках я пытаюсь отбиться, чтобы прогнать его, но бок пронзает боль, такая острая, что тут же, задыхаясь, я замираю, так и не сделав ни единого движения.

– Почему ничего не сказала? – Тай, наклонившись, рассматривает порез на моих ребрах.

Его рубашка расплывается перед глазами сплошным пятном голубого цвета. А от волос и одежды пахнет дымом – значит, он все-таки выходит на улицу. Раз он не посвящает меня в свои планы, как может ожидать откровенности взамен? И я шиплю:      – А почему ты считаешь, что должна?

– Потому что края раны разошлись, – не обращая внимания на мои обвинения, отвечает Тайлер. – И воспалились, – а потом взволнованно спрашивает: – Что произошло?

Сначала я не хочу ему ничего рассказывать. Слишком сильна во мне обида, жалость к себе и его вчерашние обещания. Но потом понимаю, если не Тай, никто мне здесь не поможет. И еле слышно шепчу:      – Я выпрыгнула из окна.

– Что ты сделала? – переспрашивает Тайлер, неловко прикасаясь к ране ватным диском, смоченным в чем-то, и недовольно хмурясь. Словно его любимую куклу испортили.

Я безумно улыбаюсь, пытаясь не засмеяться от мысли, что ощущаю себя трофеем. Сломанным, покореженным, но, судя по тому, с какой бережностью он со мной обращается, все еще ценным. От осознания хочется пощечин ему надавать, но сейчас не время.

– Расскажи, что случилось.

Вряд ли его действительно интересуют подробности. Он просто не хочет, чтобы я потеряла сознание. Потому что когда вижу медицинскую иголку, я к этому невероятно близка. Мой подбородок начинает дрожать.

– Я вытолкнула его из окна, – тихо произношу я.

– Кого?

– Одного из солдат Коракса. Их тоже подключили к Эхо, – отвечаю я сквозь зубы, запрокинув голову к потолку. Глаза наполняются слезами. Я моргаю, и они стекают вниз, к ушам.

Крепкие пальцы смыкаются на краях раны, и я вскрикиваю от боли. Тай качает головой.      – Надо было сразу шить. Нику никогда не хватало смелости решать вопросы кардинально. Даже такие мелкие.

Мне не хочется показывать ему, что он прав, а Ник ошибся. Я хочу сказать, что сама просила меня не трогать, но когда иголка вонзается в кожу, сил не хватает даже на то, чтобы вытолкнуть из горла вдох. Так что все, что я могу, стиснуть покрепче зубы, зажмуриться и беззвучно выть.      Тьма под веками идет кругами, как рябь по воде.

Тайлер делает стежок. Мне хочется его уколоть в ответ. Как можно больнее, жестче, чтоб заглушить собственную боль и обиду. Но у меня остаются лишь слова.      – По крайней мере он не сажал меня на поводок.

Игла в его руках вздрагивает. Всхлип рождается в горле, но я душу его.

– Я бы тебя отпустил, если бы был уверен, что ты не наделаешь глупостей, – говорит он, медленно затягивая нитку. Я шиплю и стискиваю зубы.

– С какой стати мне тебе верить?

– А с какой мне верить тебе?

Разумеется, то, что мы с Таем находимся на одной стороне против моего отца, не гарантирует, что мы на самом деле вместе.      Он это знает.      И я знаю. Но все же…

– Не я, а ты запер меня здесь, как пленницу.

Тайлер вскидывается:      – Так вот кем ты себя считаешь? А я, по-твоему, насильник? – В его голосе слышится обида. – Поэтому ты вздрагиваешь от каждого моего прикосновения.

Он наклоняется так, что я могу увидеть все мелкие крапинки света, отражающиеся в его глазах.

– Если бы я хотел тебя, Виола, – говорит он, приближаясь к моему уху, – то уже давно бы это сделал. Но я не стану, пока ты сама не попросишь.

«Никогда не попрошу!»

– Я готов добиваться своих целей, но не до такой степени, чтобы силой тащить девушек в постель.

«Разумеется, – думаю я. – С такой-то внешностью они сами штабелями будут туда ложиться».

– Скоро, – бросает он раздраженно. – Ты забудешь его очень скоро. И тогда все будет хорошо.

Это последнее, что произносит Тай, завязывая финальный узелок на моей коже, и я снова остаюсь одна. Понимая, что «хорошо» уже точно не будет. Обезболивающее начинает свою работу, поэтому невыносимой боли я больше не чувствую. А потом и вовсе засыпаю.

Я не знаю, сколько сплю, но мне снится сон, в котором рядом с моей постелью стоит мальчик. Лицо сердечком, миндалевидные глаза, темные, коротко остриженные волосы, а над губой родинка. Он трогает мой лоб и, кажется, даже что-то тихо говорит, только я не могу разобрать слов.      Я гадаю, кто это может быть: стертое воспоминание, тень из моего прошлого, родственник или просто бред больного сознания, но когда открываю глаза, его рядом нет.      Тайлера тоже.

Схватившись за основание кровати, я кое-как встаю. Голова кружится, боль простреливает виски, а браслет на запястье напоминает своей тяжестью о цене опрометчивых поступков, если попытаюсь бежать.      «Когда», – исправляю я сама себя. Это слово окрыляет надеждой.      И только реальность тянет к земле осознанием. В таком состоянии, как сейчас, мне даже мили не пройти.

Медленно сделав несколько шагов вдоль книжного шкафа, я с опозданием жалею о том, что обуться не подумала. Но возвращаться и нагибаться сил уже нет. Глядя по сторонам и рассматривая книжные полки, я выхватываю взглядом полотна маслом в широких рамах, составленные на полу одно к другой. Внимание привлекает портрет женщины прямо по центру, и я подхожу ближе.

Память принимается играть с картиной, стараясь притянуть ее как недостающий кусочек пазла поочередно в обрывки, оставшиеся от моей жизни. Собрать из лохмотьев еще один фрагмент воедино, потому что я точно знаю, что видела ее раньше. Подобно лоскутному одеялу, разум пытается «сшить» обстановку, в которой эта картина висела когда-то: огонь, потрескивающий в камине; высокие потолки красивого, дорого обставленного дома; низкий кофейный столик с разбросанными на нем книгами и мягкая банкетка, обитая тканью с золотистыми узорами; а еще шерстяной ковер – вот я сижу на нем на корточках, теребя бахрому по краю.