Мы стоим настолько близко, что одно неловкое движение, и тела соприкоснутся. Но Ник ждет. Не приближаясь и не отодвигаясь ни на дюйм. И это расстояние вдоха между нами сводит с ума.

Как же хочется провести кончиками пальцев по его щеке, прикоснуться к самодовольному изгибу губ, хотя бы на одну секунду. С тех самых пор, как я прочитала его дневник, эта мысль не дает мне покоя, но больше всего меня пугает то, что от его близости тепло разливается по венам, словно расплавленный воск, до краев заполняя и согревая каждую клетку.

– Джесс сказал, что я похожа на яйцо в крапинку, – шепотом отвечаю я, старательно делая вид, что пересчитываю пуговицы на его черной рубашке, – а Шон предложил их свести.

Ладонь Ника опускается на мою талию.      – Идиоты, – едва слышно произносит он, наклонятся и касается губами кожи между шеей и плечом.

Я выдыхаю, хватаясь за него, чтобы удержаться. Не на ногах, в этом мире.

В голове бьется пойманная в силки мысль, что одного этого слова достаточно, чтобы перестать дышать. Не зажившие на руках порезы от соприкосновения с тканью снова начинают ныть. Ник медленно отстраняется, глядя на рукав собсвенной рубашки. В месте, где была моя ладонь, расплываются несколько алых пятен.

– Я поищу аптечку, – говорит он и уходит, а я так и остаюсь стоять посреди комнаты, пытаясь собрать себя заново.

Зажав ранки пальцами, я опускаюсь обратно на диван, делая глубокий вдох. Шаги возвращаются. И только поднимаю глаза, улыбка на лице гаснет, потому что в комнату входит Джесс.

Он закрывает двери и присаживается напротив. Ровно туда же, где несколько минут назад сидел его брат. Молчание заполняет всю комнату, но я продолжаю ждать. В конце концов Джесс не выдерживает.

– Его к тебе тянет.

Эти слова звучат как поражение. В битве, в которой я не участвовала, но в кои-то веки одержала победу. Поборов прилив смущения, я отвечаю:      – Знаю.

Джесс молчит. А потом вдруг произносит:

– Ты не сможешь сделать его счастливым.

Я тяжело вздыхаю. Снова он за свое.

– Почему ты не дашь мне шанс?

– Потому что у тебя не получится.

Джесс достает из кармана сложенную в несколько раз бумагу. По мелкой сетке изломов понятно, что лист был когда-то грубо вырван и беспорядочно скомкан.

– Прочти. Я нашел это в твоей квартире сразу после побега.

Я протягиваю руку и разворачиваю письмо. Это мой почерк.

Сердце холодеет.

«Мне ли не знать, как опасны могут быть дневники. Но я продолжаю писать, потому что иначе это знание просто меня уничтожит. Я должна рассказать этот секрет, выдать его бумаге, а потом сожгу или спрячу так далеко, что никто никогда не отыщет…»

Глава 15. Убивает правда

«Это конец, потому что я влюблена в Ника до безумия. Словно за спиной, покалывая и зудя, режутся огромные белые крылья. И плевать на то, что люди не могут летать.      Но правда медленно убивает…

– Чёртова чокнутая семья. От вас сплошные проблемы. Если б не ты, то меня бы здесь не было, а Тай не лежал бы в могиле! – буквально выплюнул Ник мне в лицо. Слова резкие, словно пощечина, разнеслись по холодному молчанию кладбища. Как удар тяжелой ладонью.

– Ник, я не хотела… – Я попыталась коснуться его плеча, но он резко отпрянул.

– Убирайся обратно в свой Лондон и забудь!

Не по моей вине случилось то, что случилось! Ник не имел права меня обвинять, и я не сдержалась. Я сорвалась на него, обзывая последними словами. И вот, как и десять лет назад, между нами уже сыпались обвинения, словно осколки разбитых стекол. Он ушел, проклиная все на свете, в том числе и меня. А я, глотая слезы, крикнула ему вслед, что ненавижу, развернулась и бежала до самого дома, так ни разу не оглянувшись.

Не разуваясь, я влетела в комнату, распахнула личный дневник и начеркала крупными буквами на полстраницы:  «ПОШЕЛ ТЫ, ЛАВАНТ!» , а потом разрыдалась.

Потому что сожалела о словах, что бросила ему в лицо, в то время как настоящие чувства много лет томились внутри, боясь быть выплеснутыми на волю. Потому что я боялась его, боялась как никого в мире. Но это не был тот страх, что я испытывала, каменея на ковре в кабинете отца: парализующий, едкий, пробирающий до самых костей. Когда я видела Ника, ощущение было иным. Оно поднималось из самых глубин тела и растекалось внутри, покалывая. Заливая лицо краской. И хотелось бежать от него как можно дальше.

Потому что каждый раз, когда передо мной возникал симпатичный парень, я сбегала. Неосознанно. Объективно понимая, что не каждый оценит мое лицо, усыпанное пигментными пятнами, но больше всего я боялась увидеть в чужих глазах разочарование.

Собираясь в тот день на встречу, я записала до последней буквы всё, что хотела ему сказать. Эти слова были пропитаны моими слезами и сожалениями, но они разбились о ледяную стену, как корабль ломает обшивку об айсберг.

Я заедала горе мороженным, когда позвонил отец. А дальше все случилось слишком быстро. Его кабинет. Стол. Внеплановое совещание. Дело Ника и личный дневник на экране компьютера, который я пролистала до последней записи.

– Читаешь чужие досье?

Я едва не подпрыгнула от стального тона и резко захлопнула папку с очень знакомой фотографией на обложке.

– Нет, я… Прости. Это не то, о чем ты подумал…

Отец хмыкнул, но ругаться не стал.

– Тот самый мальчишка, из твоего детства, узнаешь? – Он произнес это не без явного удовольствия в голосе.

Опустив глаза, я кивнула.

– Он вырос, но доставляет мне все ту же кучу проблем.

– И ты хочешь его уволить? – осмелилась спросить я.

Отец мотнул головой, все еще на меня не глядя.

– Ник хорошо делает свою работу, мне незачем от него избавляться. Просто хочу отправить его к Хейзу, немного подлатать голову. Помнишь этого доктора? Он как-то помог тебе вылечить ангину.

Я не помнила, но согласно кивнула.

– А Ник болен?

Отец скривился. 

– Виола, не трать мое время.

– Прошу, ответьте на последний вопрос, сэр! – я знала, как нужно себя вести, когда мне это было необходимо.

– Там проработают с ненужными сведениями в его памяти.

– Зачем?

Хотя я уже прекрасно знала ответ на этот вопрос – прочитала в дневнике, – но до сих пор не могла уложить реальность в собственной голове.

– Я помогаю им жить без боли, без груза за плечами, – ответил отец, как величайший в мире добродетель. – Большинство людей с трудом могут жить с последствиями психологических травм. Ты же понимаешь, что военные операции – это всегда чья-то смерть. Знать много – не безопасно для них же, а уровень, на котором работает Коракс, подразумевает некую… защиту данных.

– Ты хочешь сказать, что стираешь им память? – в лоб спросила я, начисто позабыв о субординации. – И Ник забудет всё?

Раздражение отца стало практически осязаемым.      – Он забудет не все. Когда один день мало отличается от другого, потерять пару из них – не страшно. Мои парни настолько привыкли жить в таком ритме, что на потерю двух-трех дней даже не обратят внимание.

Перед глазами снова вспыхнули горящие глаза Ника. «Убирайся обратно в свой Лондон и забудь!»      Как близок он был к истине, только забыть предстояло ему.

Неужели никому, кроме меня, не хотелось вернуть время вспять и заново прожить то или иное мгновение? Ведь это словно обладать машиной времени. Разве я могла отказаться?

Из мыслей вырвал голос отца:

– Я в министерство. Марисса тебя проводит.

Он вышел за дверь. Я поднялась, потянув за собой сумку. Новая секретарша тут же заглянула в кабинет.

– Вы не против, если я почту проверю?      Она неуверенно кивнула, оглядываясь в сторону коридора, в котором затихли шаги полковника.      – Не беспокойтесь, я не расскажу отцу, – успокоила я девушку, и та кивнула.