Район очень похож на лондонский Илинг или Хэмпстед. Безупречно чистый и по-домашнему уютный. К тому же особняк, перед воротами которого Джесс останавливается, производит ошеломительное впечатление.
Двускатная крыша, цветы на подоконниках в полуарках окон, растущая у входа магнолия и стены из красного глиняного кирпича. Буквально на секунду возникает иллюзия, будто я нахожусь дома, покалывая в груди знакомыми обрывками воспоминаний, но быстро растворяется.
– Такой, наверное, не меньше полумиллиона стоит, – выдыхаю я.
– Главное, что соседей рядом нет и забор выше моего роста, – скорее рапортует, чем рассказывает Джесс. – Хозяева удачно уехали на неделю. Так что можем до рейса переждать. В таком месте искать никто не будет. Главное, по улице не шляйтесь.
Он нажимает на кнопку крошечного пульта и загоняет машину в гараж. Рид паркуется следом, и следы нашего присутствия скрывают гидравлические ворота. Когда заслон полностью опускается, Шон открывает дверь, помогая Рейвен выйти. Только всем видом она кричит, что ей не нужна ничья помощь. Она не выглядит провинившийся, так же как и обречённой.
– Внутрь, – командует Джесс и, оглянувшись через плечо, подталкивает отставших в спину. Вслед за остальными и мы с Ником перешагиваем порог дома.
Я столбенею. Арт присвистывает. – А ты не преувеличивал, когда говорил, что это элитный поселок. Надеюсь, здесь найдется не менее элитный алкоголь. Башка раскалывается.
Гостиная и правда выглядит так, словно над ней трудилась целая команда профессионалов. Каждая деталь интерьера подобрана со вкусом, точно сочетаясь по цвету и форме с мебелью и однотонными светлыми стенами. Впервые за все время мне хочется разуться. Только парни не обращают на обстановку никакого внимания.
Я окидываю взглядом нашу компанию, дико неуместную на фоне белых персидских ковров: грязные, мокрые, все в запекшейся крови и саже, и делаю шаг назад, чтобы ничего не запачкать.
Позади захлопывается дверь. Несколько секунд мы смотрим друг на друга в поглотившей всех тишине. В воздухе отвратительно пахнет кровью, потом и не выпущенной на волю правдой.
– Не будем тянуть резину.
Сняв с себя ремни с порядком опустевшими ножнами, Ник присаживается на подлокотник дивана, бросая манжеты рядом.
– Думаю, ты в курсе, как в Кораксе учат из людей правду вытаскивать, – не церемонясь произносит он, обращаясь к Рейвен.
Джесс на всякий случай передергивает затвор. Шон не говорит ни слова, но сложно не заметить, как он напрягается. – К чему оружие? – растерянно спрашивает Рид, но оба Лаванта вопрос игнорируют.
Рейвен сухо смотрит в глаза Ника, словно спрашивая разрешения, и осторожно опускается в кресло напротив.
– С самого начала, – приказывает Ник.
Девушка делает длинный вдох.
– В десять у меня обнаружили эпилепсию, которая не поддавалась лечению, – начинает она рассказ, намеренно не глядя ни на одного из нас. Ее взор устремлен в окно. – Разумеется, существовали таблетки, но они могли только облегчить состояние. Сдержать развитие болезни им не было под силу, так что к двенадцати меня одолевали такие галлюцинации, что любой морфинист бы позавидовал. Звучит знакомо, да? – она хрустит костяшками пальцев и неуверенно улыбается. – С одной разницей – теперь мы создаем их намеренно. Именно тогда отец обратился за помощью к своему другу со времен академии, полковнику Фрэнку Максфилду.
– Как зовут твоего отца?
Ник прищуривается, ожидая. Словно заранее знает ответ на свой вопрос. Рейвен смотрит прямо ему в глаза, а потом произносит медленно, отделяя каждое слово: – Альфред Аластер Торн.
Сердце ухает вниз. А потом оглушает понимание. Словно запертая до этого дверь, наконец открывается, и изнутри начинают сыпаться ответы. Но сыпаться беспорядочно, каждой новой порцией только умножая череду вопросов. «Мужчина, что помог мне в лаборатории. Низкий рост. Черные волосы. А ведь они с Рейвен и правда похожи». Эта мысль давно крутилась в голове, но я не могла сложить одно и другое вместе.
– Самодовольный говнюк, – развалившись на диване, выкашливает Артур, держась за голову.
– Продолжай, – командует Ник.
Видно, как его тон задевает девушку. Она упрямо задирает подбородок, не признавая своего положения, но послушно выполняет приказ: – Мне было тринадцать, когда Вальтер, вернее, доктор Хейз, возглавил проект по изучению нейронных связей. До этого он работал врачом в госпитале при лаборатории. Именно тогда они с Максфилдом разработали программу для солдат, побывавших в горячих точках. Хотели найти способ избавить их от травмирующих воспоминаний. Я провела в больнице год. Хейз смог вылечить мои галлюцинации, но обнаружил в них новый источник для своей исследовательской работы. Тогда и появилось Эхо.
– Ближе к сути, – вмешивается Джесс. – Что там за чертовщина с памятью?
Рей усмехается.
– Как обычно, Лавант. Мимо сути глядишь. Как думаешь, что будет, если внезапно стереть человеку воспоминания? – обращается она внезапно ко мне.
Я оглядываюсь на остальных в поисках поддержки. – Как минимум для него это будет шоком. Ему захочется узнать, что произошло.
Рейвен изображает умиление, глядя на Джесса. – Видишь, даже принцесса мысль улавливает. Не то, что ты, идиот. – Она меняет позу и, закинув ногу на ногу, продолжает: – В этом и есть вся простота идеи Максфилда и одновременно её гениальность. Доверие – ненадежная штука. Есть миссии, о которых никто не должен знать. А полковник не привык на людей полагаться. Маскировка под Эхо была так себе планом, но оказалась неплохим прикрытием, ведь вороны Коракса изначально принимают правила игры. С первым погружением в Эхо им намеренно стирают память. А потом, через пару загрузок, их мозг становится похож на луковицу, которая сама не знает, сколько в ней слоев. Один провал в памяти накладывается на другой, его перекрывает третий, и спустя год жизнь между «сегодня» и тем, что записано в дневнике, становится нормой. Одним белым пятном больше, одним меньше…
– И полковник уже без Эхо может стирать из головы все, что ему заблагорассудится, – договаривает за нее Ник.
– Именно так, – поднимает брови Рейвен.
– Почему ты молчала? – уже без стеснения спрашиваю я.
Девушка пожимает плечами.
– А что изменилось бы? Твой командир все равно не собирается мне помогать.
– Ты знаешь мое мнение, – отрезает Ник.
Я бросаю взгляд, полный непонимания в его сторону, и он поясняет: – Чтобы продемонстрировать возможности Эхо на суде нужны минимум двое.
– Я обнародую эту информацию, с тобой или без. Много лет Максфилд дурачил министерство побочными эффектами от программы, на деле же за этим стояла лишь его жадность и амбиции. А еще десятки грязных махинаций в миллионы фунтов, о которых ни Гилмор, ни другие члены совета даже не догадываются.
Рей глядит на Шона, взывая о поддержке, словно умоляя встать на ее сторону. Рид произносит: – Но тогда твой отец отправится под трибунал следом за полковником.
– Значит, пусть будет так, – совершенно спокойно отвечает девушка.
– А Хейз?
– Он станет свободным.
– Уверена, что он этого хочет?
– Он хотел выкупить мне свободу, а я выбираю спасти его.
– От чего? – смеется Ник. – Его никто взаперти не держит. Открой глаза, если бы он хотел уйти, уже давно бы смылся.
– Тебе ли не знать, как «просто» избавиться от Коракса, – огрызается Рей.
– Но почему после окончания лечения ты просто не ушла? – не сдерживаюсь я. – А как же твой отец? Почему он тебе не помог?
Рей морщится.
– После того, как лечение закончилось, я собиралась. У Коракса на тот момент уже было мое имя, мое Эхо и проект Фантома, хоть и не работающий как следует, но всё же… Вот только Максфилд не хотел останавливать исследования. Однажды он пришел в мою комнату и присел рядом.
«Все нормально?» – спросил он и так по-отечески положил руку на мое плечо. Когда надо, сукин сын умеет изображать заботливого папашу. Я кивнула, потому что была искренне ему благодарна. Я знала: держать меня взаперти больше нет необходимости и уже начала даже вещи складывать. «Рейвен, – обратился он мягко. – Мы ведь помогли тебе, неужели ты не хочешь в ответ нам помочь?» Как я могла отказаться? Я ведь была обязана ему жизнью. И я согласилась. Сначала на шесть месяцев, затем программу продлили еще на три. А потом пролетел год.
