Я порываюсь написать «Рискни», но где-то на уровне подсознания срабатывает предупреждение, что мы сворачиваем на очень узкую дорожку, ведущую в такие глубокие топи, попав в которые уже нет обратного хода. И понимаю, что не хочу останавливаться.

«Провоцируешь?»

Я снова чувствую тот самый азарт, что зажигал меня в ночь, где мы во сне были вместе.

«Пытаюсь держать планку, – отвечает Ник, неожиданно добавляя: – Но становится все сложней».

К лицу приливает жар.      Как у него получается вести себя так, словно ничего не изменилось, не говорить ничего особенного, но при этом точно попадать в ноты сумасшедшей мелодии, которую отбивает мое сердце?

«Кстати, ты понравилась Кларе, – пишет Ник после недолгого молчания. – А ей на самом деле мало кто нравится».

Я вижу в отражении, как, глядя в окно, он улыбается. В который раз за последние сутки, и подозреваю, сам не замечает этого. А потом снова слышу хриплый шепот тёти Артура, на ухо, на прощание:      – Ты можешь считать, я не в свое дело лезу, девочка, но Ник с детства такой. Не обижайся. Либо он отдаёт всё, либо просто не обращает внимания. С ним трудно, но если человек ему дорог, он жизнь за него готов положить. Пусть мальчик и не нашей крови, но для него тоже важна la famiglia**.

– Да, парни. Знаю, – я отвела глаза в сторону, рассматривая зазубрины в дверном полотне. Легкая ладонь опустилась на мое плечо, сжав его.

– По-моему он более, чем предельно дал понять, что считает семьей и тебя.

В груди приятно тянет, когда я вспоминаю её слова и ночь, где мы были вместе. Где был Ник непривычно домашний, забавно морщащий нос и громко смеющийся. А ещё по-новому ласковый.

Я могу представить нас снова вместе в глубине таких ночей. «Может, однажды…» – думаю я, но на бумаге зачем-то оправдываюсь:      «Арту не обязательно было все это выдумывать. Но ты же его знаешь».

«Конечно», – Ник скользит взглядом по часам, как бы говоря: «Уже поздно».

Два ночи.

А потом пишет короткое: «Спи, Веснушка».

«Спокойной но…» – хочу написать я, но слова растворяются в паутине Эхо. Широко раскрыв глаза, я замираю, глядя на кончик собственной ручки, где прямо на колпачке, расправив рыжие крылышки, сидит бабочка.      Это невозможно!

Приподнимаю руку, подставляя пальцы как жердочку, на которую она сможет перепрыгнуть, но когда прикасаюсь, пальцы проходят сквозь.

Иллюзия. Но настолько реалистичная, что перехватывает дыхание.

А потом ещё несколько десятков таких же, огненно-рыжих мотыльков взмывает вверх по салону. Только никто их не видит. Люди продолжают спать. Кто-то читает, кто-то глядит в окно, и лишь для меня автобус полыхает кострами оранжевых крыльев.

Ник оборачивается. Наверняка хочет видеть мое лицо, и уголок его губ дергается, превращаясь в знакомую довольную усмешку.

– Вот что такое настоящий эффект бабочки, – произносит он. Между рядами слишком большое расстояние, чтобы услышать, но я понимаю.

И молчание снова опускается между нами. Только теперь чем-то волнующим и томным.

---

* - «Эффект бабочки» Джеймс Сваллоу.      ** - "семья" итал.

Глава 12. Красный

«Ник, тут полный…»      Дальше я не читаю, протягивая телефон обратно, потому что где «этот самый» и «какой именно» не уточняется. Может, пробки на дорогах, предполагаю я, попутно думая, что лучше бы Джесс сам позвонил и рассказал, что происходит, чем слал столь емкие сообщения брату.

Ник реагирует без эмоций.      – Если б убили, не писал, – заключает он, медленно откусывает кусок от сэндвича, собранного Кларой, и тщательно пережевывает. – Давно кстати его слышно не было. – Вскидывает запястье, чтобы посмотреть время. – Пять часов аж. – И заталкивает телефон в карман так ничего не ответив. Вот и вся братская любовь.

А потом, скомкав бумажную упаковку, точным броском отправляет ее в урну и, накинув капюшон, приваливается к стене.      Я встаю сбоку.

Сейчас раннее утро, и на вокзале немноголюдно. Те, кто прибыл автобусом, уже разъехались. Джесс, Шон и Рейвен опаздывают, так что мы смешиваемся с оставшимися пассажирами, чтобы не привлекать внимание. Арт уходит купить воды, но задерживается у газетной стойки, где пара туристов из Азии просит их сфотографировать. На них кепки и куртки с флагом туманного Альбиона. И кажется, Кавано даже рад проявить дружелюбие. Спустя минуту туристов становится в три раза больше. Артур смеется, похлопывая их по плечам. Ребята жмутся другу к дружке, чтобы влезть в кадр. Дружно делают пальцами галочку и в унисон выкрикивают что-то по-японски.

Утреннее солнце сквозь длинные узкие окна заполняет зал ожидания, по дюймам отвоевывая у темноты территорию. Скользит сначала по полу, потом по стенам, а дальше и по волосам и коже пассажиров, заставляя и Ника сдвинуться, чтобы в глаза не светило.      Теперь мы почти рядом. Я опускаю взгляд, разглядывая пол, выложенный красной и зеленой плиткой.

– Как твое Эхо? Не мешает? – небрежный вопрос, заданный вроде бы случайно, мимоходом, но на деле с точным расчетом.

«Только не сейчас, – мысленно взмаливаюсь я. – Зачем ты делаешь это? Зачем ты делаешь это?»      Ник издевается, я знаю. Это стратегия такая. Попробуй сказать человеку, чтоб он не думал о розовых слонах, о чем он начнет первым делом думать? Именно о них.      Эхо себя ждать не заставляет, как по команде вспыхивает в голове.      Я сжимаю виски пальцами.

– Боже, какая же ты громкая, – тут же отзывается Ник. Его голос, несмотря на явную усмешку, на удивление хрипит.

Объявляют посадку на автобус до Лондона. Зал понемногу пустеет.      Я повторяю словно мантру: «В моей голове также пусто и легко», но когда волнуешься, удержать поток Эхо в разуме все равно, что пытаться сохранить воду в треснутом кувшине. Как ни старайся, все равно утекает.

– Признайся, ты это сделал специально? – ругаюсь я, отгоняя, как назойливых мух, стучащие в двери и окна разума образы.

– Разумеется, – прямо так, в лоб, отвечает Ник, с абсолютно беспечным видом наблюдая за Артуром, нашедшим себе развлечение по душе. Туристы из Японии под его командой пытаются изобразить слово «Любовь».

– Закрывайся.

– Я не могу.

– Что значит «не могу»? – Спокойствие сменяется раздражением. – Ты совсем не слушала, когда я объяснял?

– Я слушала, но это сложнее на людях, как будто сам не знаешь. У меня не получается.

Ник снова переводит взгляд на друга.      – Тогда завяжи глаза и ходи слепой до самого дома. Раз не делаешь, как говорю.

– Да иди ты к черту!      Я не выдерживаю и отворачиваюсь. Но глаза все-таки закрываю, переламывая хребет собственному самолюбию, потому что как бы не было обидно, общая безопасность дороже уязвленной гордости.

– У нас какой уговор был? – не унимается Ник. Его голос шершавый, как галька, и он прочищает горло, откашливаясь в кулак. – Я учу тебя контролировать мысли, ты меня во всем слушаешь, – повторяет он.

Я демонстративно молчу, задрав подбородок и выпрямив спину. Только это не показатель превосходства, скорее защитная реакция.

Ник продолжает:      – Легко собраться, когда знаешь наверняка, что никто не услышит. Другое дело, если вокруг опасность или толпа людей, среди которых может скрываться враг. Волнение подстегивает Эхо, и в этот момент его надо уметь ото всех прятать. Повернись, когда я с тобой разговариваю!

Но я не двигаюсь с места, как будто приклеилась плечом к вокзальной стене. Ненавижу собственную беспомощность. Теперь вместе с Эхом приходится гасить еще и разгорающееся раздражение.      – Знала бы, что так будет, никогда не обратилась бы к тебе за помощью.

Ник отвечает резко:      – Жаль, что так.

Я едва сдерживаю усмешку:      – Серьезно? У нас за спиной два десятка обученных солдат, которые так и ждут, пока кто-то совершит ошибку. И отец, которому сам черт не товарищ. Я с самого первого дня из кожи вон лезу, чтобы хоть как-то соответствовать вашему уровню, но уже так устала слышать о своей никчемности, что готова послать каждого, кто еще хоть раз укажет на нее. Так что единственное, что сейчас останавливает меня от того, чтобы хорошенько тебе вмазать, – понимание, если в радиусе километра возникнет кто-то из Коракса, вспышку гнева моментально заметят. И тогда нас просто перестреляют. Только тебе, кажется, плевать, потому что все, что ты можешь сказать по этому поводу, что тебе жаль.