С каждым разговором появляется все больше ниточек, которыми наше общее прошлое переплетается с настоящим. А ведь он понятия не имеет, что примирился с собственным отцом. Но сможет ли себя простить, если узнает, что новость о смерти сына стала причиной его гибели?

Я знаю, что не смогу вытащить его из бездны самобичевания, в которую он сам себя загонит. Вот почему не говорю всей правды. Ник до сих пор проживает последствия давно нанесенных увечий, и я не хочу причинять новые. Не могу.

– Мы никогда не ладили. Я всегда считал, что он меня ненавидит.

– Ник… – Я бы хотела взять его за руку, чтобы показать, что рядом и готова поддержать, но не осмеливаюсь. В этой реальности Виола и Ник не вместе.

– Хорошо, пусть не ненавидит. – Он пытается перефразировать слова, но ведь смысл остается тем же. – Я даже по нему не скорбел толком. Интересно, видел ли это отец? Наверняка впервые в жизни мной гордился.

Его тон голоса ровный и спокойный. Он говорит это так, будто слова ничего не значат, но от них пробирает холодом.

– Я никогда не плакал на похоронах.

Ник опускает взгляд на разбитую рамку в руке, а потом, покачав головой, возвращает взгляд.

– Черт, это ложь. – В каждой линии его напряженной позы читается борьба с собой. – Джесс никогда не плакал. Даже в день маминых похорон… Я помню отца и брата, но не помню в их глазах слез. Это называлось чертово мужество, – горько ухмыльнувшись, он отбрасывает рамку в сторону. Она раскалывается надвое. Я вздрагиваю. – Наверное, оно передается генетически. Вот только мне не передалось. Еще один человек, перед которым я даже оправдаться не смогу.

– Думаешь, надо?

– Было лишь двое, чью смерть я оплакивал. И отец не входит в их число.

Не нужно спрашивать, кто эти люди. Мама и Тай. Все, что мне важно знать:      – Ты читал его дневник? Тайлера?

Ник разворачивается и кивает, чтобы я следовала за ним. Мы поднимаемся по лестнице. Слышен только стук шагов. Никогда еще так отчаянно я не мечтала, чтобы он ответил «нет», но когда уже не надеюсь на ответ, слышу тихое:      – Лучше бы не читал.

Ник подходит к окну, отодвигает шторы. Пару секунд вглядывается в темноту и, убедившись, что на улице все спокойно, садится на кровать.

– Хочешь правду? – я заговариваю первой. Не знаю, зачем рассказываю ему об этом. Может, тоже хочу открыться в ответ на несвойственную нам обоим искренность. – Иногда мне кажется, что мой отец не такой плохой человек.

Я замираю. Все самое страшное, что можно было сказать, уже сказано.

– Да, он безжалостный руководитель, создатель всего, что ты ненавидишь, но для меня он был таким не всегда. Ведь когда-то и мне было пять, и он был просто… папа.

Я вглядываюсь в глаза напротив, пытаясь отыскать там понимание. Ник терпеливо слушает.

– Иногда я скучаю. Не по тому, кем он стал. По тому, кем он мог быть. Знаю, это звучит странно. Но где-то в глубине души я его люблю. Но потом я думаю о том, что узнала, и считаю себя причастной к его чёрным делам. Ведь если я была в курсе раньше и молчала, чем я лучше него?

Где-то за окном, далеко, лает собака. Снова поднимается ветер. Ник опирается спиной о стену и кровать под ним скрипит. 

– Все мы совершаем поступки, о которых потом жалеем, – с задумчивым видом произносит он. – Главное – вовремя это осознать. Нет исключительно плохих людей и настолько же хороших. Мы все серые. Как грязь.

Жуткое сравнение.

– Я просто подумала, что если могу найти даже в своем отце что-то хорошее, значит, и ты бы смог. Неужели тот, кем он был, не достоин, чтобы по нему скучали?

Ник молчит. Он опускает взгляд, и мое дыхание замирает, когда я смотрю на виноватое выражение его лица.

– Сложно сказать. Разве можно скучать по людям, которых не помнишь?

«Еще как, – думаю я с тяжелым сердцем. – Еще как».

– Знаешь, во французском языке нет фразы «скучать по кому-то», они говорят «tu me manques», что означает, когда у тебя что-то отсутствует. Это все равно что лишиться руки или ноги. Или слуха, например. Возможности чувствовать вкус, прикосновенья. Потерял человека – потерял часть себя. И умер с тоски, – заключает Ник. – Так что нет, не скучал.

Он пожимает плечами, а потом внезапно продолжает:      – Я настолько привык к его отсутствию в собственной жизни, что не заметил бы потери. Сначала просто не мог понять, что это правда. А сейчас вернулся сюда… – его речь прерывается. Он потирает лицо, подбирая слова. – … и внутри так тоскливо... И как-то гадко ноет... Не знаю, может французы ошибаются?

– Я считаю, ты имеешь полное право так думать. В конце концов ты француз только наполовину.

– С тобой забавно разговаривать, – произносит Ник, впервые за вечер улыбнувшись. А я разглядываю его силуэт, подсвеченный светом из окна.

– Англичане говорят: все, что нужно, чтобы справиться с болью, – чашка горячего чая и человек, готовый выслушать. И ни слова про потерянные конечности.

Он косится на меня, и его губы еще больше расплываются в ухмылке.

– Или сюда, – просит он, чтобы я села рядом. – Закрой глаза.

Как только звучат эти слова, атмосфера в комнате меняется. Настолько я привыкла глядеть на него с укором, сердито, требовательно, обвиняющее, что просто закрыть и довериться кажется чем-то настолько трепетным, до дрожи.

Ник обхватывает мое запястье, прижимая большой палец к артерии, как будто меряет пульс. А потом замирает, слушая сердцебиение.

– У тебя есть Эхо, – мягко произносит он. – Ты изредка улавливаешь чужие образы, но всегда неосознанно, нечаянно их поймав. И никогда не передаешь свои. Как будто не хочешь, чтобы кто-то видел то, что принадлежит лишь тебе. Да ты жадина, морковка… – дразнит он и усаживается на кровать с ногами, сложив их по-турецки. – Помнишь, что я говорил про адреналин? Попробуй вспомнить что-то такое, от чего действительно станет страшно.

И я пробую. Пытаюсь представить ночь, незнакомый район, грязную улицу. Фонари тихо чадят, а потом внезапно гаснут. Неизвестно, что скрывается за поворотом… Но ничего из перечисленного не вызывает настоящего ужаса.

Я так долго убегала, пряталась по закоулкам, постоянно скрывалась в темноте, что она незаметно просочилась в мою жизнь, настолько органично став ее частью, что не способна напугать больше.

– И близко не то! – Я чувствую, как его пальцы надавливают чуть сильнее, пульс отвечает равномерным стуком. – У тебя же хорошее воображение. Представь в подробностях!

Ник ждет. А потом накрывает мою ладонь своей, поглаживая ее большим пальцем. Внутри растекается тепло, которое тут же превращается в мурашки. Я пытаюсь сосредоточиться на том, что надо сделать, но вместо пугающих переулков сознание рисует совсем другие картины. Его пальцы. Мои приоткрытые губы. В моих снах он ласкал меня именно так. И сердце начинает колотиться как сумасшедшее от одной этой фантазии. О, нет!

– Постарайся увидеть. – Его голос становится тише, теперь он похож на чуть хрипловатый шепот. – Только сделай это не открывая глаз.

Эхо, соединяющее нас, заполняет пространство, просачиваясь и растворяясь в воздухе, словно соль в океанских водах, образуя едва различимый гул. Оно везде. В моем сердце, в моих мыслях. Протягивает между нами тонкие нити, но только на том конце пути никто не встречал прежде, а сейчас мою паутинку подхватывает чужим потоком, и наша с Ником связь превращается в толстый стальной канат. Очень похожий на тот, которым швартовали паром.

Ощущения накатывают волнами. Одни из них холодные – грусть и боль. А еще одиночество и покалывающий ледяными иголочками стыд. Другие теплые – я не могу понять, что именно они несут. Дом и уют. Мягкость прикосновения и даже немного нежность. Но нежность эта совсем другая. Не женская. Я вижу, как она цепляется тонкими, хрупкими ростками за изломы, но этих изломов так много, что в какой-то момент нежность перерастает в боль. Только почему больно становится мне?      Хочется закрыться от чужой души и закрыть свою.      Потому что страшно.      Страшно показать себя настоящего.