– Но я ведь не вещь…

Замок щелкает, и только тогда я понимаю, что не слышала шагов.

Я закрываю программу. Мониторы гаснут. Скрипит дверная ручка, и я бросаюсь за стоящий справа стеллаж, прижимая коленки к груди, надеясь лишь на то, что охранник не станет осматривать помещение.

– Максфилд здесь, – произносит неизвестный голос и цокает языком. – Опять злой, как черт.

– Как всегда не вовремя приехал, – вторит другой.

Свет зажигается, а значит, мне недолго осталось сидеть незамеченной. В поисках куда бы спрятаться, я верчу головой, пока не замечаю открытую дверь, похожую на ту, что обычно ведёт в кладовую. Остаётся лишь надеяться, что по ту сторону вместо привычного хлама окажется выход. Опираясь на ладони и колени, я подползаю ближе и, стараясь не дышать, заглядываю внутрь.

Лестница.      Разумеется. Это здание соткано из коридоров и лестниц.

Стараясь не бежать и ориентироваться по табличкам на этажах, я спускаюсь вниз. Сворачиваю направо, иду минуту, другую. Время не терпит. Ноги сами несут вперед. Двери мелькают однотипными полотнами и нет им конца, и наконец я останавливаюсь, понимая, что окончательно заблудилась.

Я делаю два длинных вдоха, стараясь не поддаваться панике. Здесь меня никто не знает. У меня еще есть время, чтобы найти выход.

И вдруг свет гаснет.

Я застываю на месте. Надежда на спасение, успевшая за это короткое время зажечься внутри, потухает следом. Глаза не могут привыкнуть к темноте. В коридоре, где нет окон, она ощущается безмерной, словно вселенная. Я пытаюсь идти, но стены вырастают будто из-под пола, в местах, где их совершенно не должно быть. Эти бесконечные коридоры как моя жизнь, в лабиринтах которой я потерялась и заблудилась, и выхода не найти.

Стараясь сохранять спокойствие, я касаюсь прохладных стен кончиками пальцев. Срабатывает аварийное освещение, разрывая тьму красными огоньками на полу. Боже, спасибо!

Я подлетаю к табличке с картой эвакуации и понимаю, что забрела слишком далеко. В крыло, допуска в которое у Блэйк нет.

Рука сама тянется за ухо, чтобы включить наушник. Арти меня убьет. А Шон разровняет землю над моим несчастным прахом. Но выбора нет, поэтому я выдавливаю тихое «Прием».

– Прием, – тут же отзывается Арт. Позади него слышатся шаги, он то ли бежит, ударяя тяжелыми подошвами по бетонному полу, то ли за ним гонятся.

– Мне нужна помощь, – шепотом прошу я.

– Где ты? Все еще в первом блоке?

– В третьем, – сощурившись и сжавшись, отвечаю я.

– Какого лешего тебя занесло в третий? Это же противоположная сторона комплекса.

– Я потом расскажу. Мой пропуск здесь не работает. Свет погас.

– Возвращайся через крышу. Найди любую лестницу и поднимайся наверх, пока не попадешь на улицу. Там сориентируешься, куда бежать.

«О нет, только не через крышу», – едва не вою я. Поврежденная лодыжка – память о прошлом забеге по крышам – принимается противно ныть, словно подтверждая мое плохое предчувствие.

– До связи, – бросает напоследок Арт, и его голос растворяется в стуке моих шагов.

В коридоре по-прежнему висит тишина. Что бы Шон не задумал, действуют они с Артом явно далеко от этого места. Я сворачиваю в первый лестничный пролет и несусь наверх, пока ступеньки не кончаются. Лампочек тут нет, поэтому двигаться приходиться на ощупь. Руки машинально тянутся обшаривать стены, и наконец нащупываю ручку.

Хоть бы вышло.

Замок поддается, и дверь открывается. В глазах белеет от яркого света. Я с силой прищуриваюсь, пытаясь сообразить, куда идти. Сердце бьется на пределе, а нервы натянуты так, что прикоснись – и, как струны, лопнут, ведь на плоской крыше посреди бела дня я как муха на ладони.

Я осматриваюсь. Позади меня лес, значит, центральный вход слева. Доберусь до аварийного выхода и спущусь вниз, а потом покину его, как сотрудник лаборатории, решаю я. И снова бегу.

Единственное, что я слышу – мое влажное дыхание и хруст снега под подошвами.

Вдох-выдох.

Холодает. Я стараюсь не думать о том, что пальто осталось внизу.

Я стараюсь не думать вовсе, но невольно погружаюсь в воспоминания, прочитанные и подсмотренные, мои собственные и принадлежащие парням, теперь уже из этой реальности, жестокой и правдивой.

Я вижу отца, взгляд синих глаз которого, серьезный и упрямый, говорит мне, что такое отношение я заслужила.

Он уходит. Мне пять, и я плачу в подушку, но не жалуюсь маме.

Мне двенадцать. Он высаживает меня у женского пансионата и уезжает. Снова.

Мне двадцать один. Я стою перед монитором, разбитая и разрушенная, и не удивительно, но опять вижу лишь его спину.

«Я отдал свой долг».

Вдох-выдох.

Я вижу Тайлера.

Бегущего. Прячущегося. Дерущегося. Запутавшегося тринадцатилетнего мальчишку, стоящего с занесенным ножом.

«Потому что смерть никого не отпускает просто так».

Вдох-выдох.

Я вижу Ника, беспомощно плачущего над гибелью лучшего друга на полу отцовской лаборатории.

«– Ви, я не хочу говорить об этом. Все в прошлом. А прошлое стерто. Зачем ты снова пытаешься воскресить его?

– Потому что прошлое – это часть тебя. А я хочу знать. Тебя.

– Хочешь знать, почему я стал таким ублюдком?»

Вдох-выдох.

И я не хочу этого видеть.

И не хочу знать.

Поэтому бегу быстрее.

Пока крыша не кончается.

Дергаю за ручку.

Захлопываю за собой дверь.

Внутри темно и тихо.

Слишком тихо.

Но это хорошо. Так ведь и должно быть.

Но не успевает в голове промелькнуть последняя фраза, как кто-то прижимает руку к моему рту и грубо толкает в стену. Окружающие предметы расплываются. Последнее, что я замечаю – силуэт мужчины, горящие огнём глаза и дикую улыбку, напоминающую оскал. Я пытаюсь закричать, но стремительно проваливаюсь куда-то.

В место, где тепло.

И солнечно.

Туда, где я не забыла надеть пальто.

Приятная нега растекается по коже. А потом мир опрокидывается.

Я медленно открываю глаза и понимаю, что никакого тепла и солнца тут нет. Кое-как свожу в фокус окружающие предметы.

Вокруг серые бетонные стены. А ещё много света, режущего глаза.

Я пытаюсь пошевелиться, но руки стянуты за спиной. Пол плывет. Последствия транквилизатора дают о себе знать тошнотой и вялостью в ногах.

Первым накатывает осознание, что я попалась. Подвела парней, ведь они ни за что меня не оставят.

Следом приходит страх. За себя, за них, леденящий ужас.

А потом время на секунду замирает, и я будто слетаю с обрыва на огромной скорости. Потому что чувствую его присутствие раньше, чем поднимаю голову. Уже заранее зная, куда смотреть.

Через толстое стекло в соседней комнате точно в такой же позе сидит Ник.

От одного взгляда на палитру красно-фиолетовых гематом на его лице сжимается желудок. Я не могу отлепить взгляд от его заострившихся плеч и коленей, впалых щек и падающей на лицо челки, еще сильнее подчеркивающей худобу. Он поднимает голову, глядя прямо на меня, но не замечает. Даже яростный блеск в его глазах, который невозможно вытравить ни одним известным мне способом, не производит обычного колкого эффекта. Ник устал. И это видно.

Я до боли закусываю щеку, чтобы не дать шанса слезам. За спиной кто-то громко восклицает:      – Ну наконец-то бродячая дочь вернулась домой!

Я резко поворачиваю голову, тут же морщась от боли в шее и головокружения.

Волосы цвета беззвездной ночи. Синие глаза с низкими бровями, слегка нахмуренными, будто заранее не одобряют всего, что я могла бы сказать или сделать. И этот командный тон.

Колкий взгляд отца тут же проникает в подсознание, принимаясь ворошить архивы памяти, вытряхивая воспоминания наружу: его рука, крепко сжимает мой локоть; пощечина; сворачивающийся ужом страх от одного лишь увиденного на экране телефона слова "отец".