В восемьдесят девятом году, когда он лично приезжал на Урал и приобрел у Демидовых — Нижнесергинский и Верхнесергинский металлургические заводы, движимый любопытством поприсутствовал при выплавке чугуна. Как же он ошибался, сравнив тогда атмосферу цеха с адом! Кое как успокоившись, вспоминая, что управляющий писал про якобы потомков — вернулся у столу, принялся изучать ассигнации и монеты.
Это была очень филигранная работа, причем в цвете — вооружившись линзой, он тщательно вглядывался в первую ассигнацию. Номиналом в пятьдесят рублей, банка России.
ПОДДЕЛКА БИЛЕТОВ БАНКА РОССИИ ПРЕСЛЕДУЕТСЯ ПО ЗАКОНУ. 1997.
И надпись под картинкой:
Стал разглядывать картинки, узнал только Петропавловский собор и вот тогда стало приходить понимание, что это ни какая не мистификация. Слишком всё это было инаково, веяло от этих вещей иным временем, другой культурой и небывалым мастерством исполнения.
На ассигнации в сто рублей была Москва, 1977, только картинки ему ничего не говорили, что было там изображено — непонятно. Качество выделки, металлические инкрустации на купюрах — всё это поражало воображение.
На тысячной купюре был почему-то изображен Ярославль и тоже 1997. «Санкт-Петербург стал провинцией? Москва по значимости выше? Ярославль у них столица!?» — Недоумевал Губин. Держа в голове написанное в сказке, что потомки попали сюда из две тысячи двадцать третьего года — преисполнился гордостью: «Двадцать шесть лет ассигнациям, а как новенькие! Незыблемо Русь стоит, без потрясений! Выстояла!»
«Ох ты ж Господи, прости нам грехи наши тяжкие!» — По новой бросил отбивать он поклоны. Но снедаемый любопытством — долго не выдержал и поднялся к столу, взяв в руки монеты. И здесь угадывалось мастерство из того, грядущего мира. Как бы они сюда не попали, божьим ли промыслом, по дьявольскому ли наущению, но сомнений в том, что они не отсюда — не осталось.
Уже и слуги несколько раз стучались, присылаемые его Натальей, звавшей к столу откушать, но едва заслышав его грозный рык — ретировались. А он все вчитывался в то, что писал ему заводской управляющий: «Нрава сей муж подлого, ибо бросил товарищей, покинув их без ведома. Чести не имеет, был бит кнутом, после чего излагает всё как на исповеди. Утверждал, что сам из дворян, руки видом белые, черной работой не потрачены. Увидевши кнут — признал себя мещанином. Дрянь человечишко».
Зябко кутаясь в платок — зашла сама забеспокоившаяся Наталья. Звала к столу и к собравшимся там детям. Еле отговорился, срочной работой и вестями нежданными, попросил подать сюда, в кабинет. Ел и пил машинально, не ощущая вкуса — так его захватила эта история. И вчитывался дальше: «Из купцов знает Строгановых и Демидовых, про Губиных не ведает. Про смутьянов вроде вора Емельки и Салавата Юлаева знает больше, чем о мужах достойных. Всё, что изблевывают его уста поганые — не могу доверить бумаге, столь поносные речи ведет»…
Не выдержав — кликнул прислугу, чтоб принесли четырехпробного хлебного вина с заедками, выхлестал чарку, еле перевел дух от охватившего нутро жара, заел яблоками мочеными и вновь впился глазами в строки: «Деревня их зело богата знающими людьми и мастерами. Есть лекари искусные, что врачевать сподобились многое. Людишки у них, даже самого подлого звания — пользуются теми лекарями без всякого утеснения. Оружные люди владеют огненным боем, коим могут бить многажды и зело далеко. Тако же имеют различные повозки самобеглые, которые питаются земляным маслом. Не только передвигаются на тех повозках, паче сеют они, копают землю и для других работ потребны. Не ведая усталости подобно тварям божьим. Крест в том целует что не дьявольскими кознями сие деется, а токмо розмыслом людским».
Михаил Павлович вновь налил чарку всклень, осушил и перекрестившись — стал дочитывать: «А книг, подобных вам присланной — у них множество, в каждом доме даже у последнего холопа. И знаний они полны, нам неведомых, и хулы против рода людского и Госпада нашего всеблагого в них хватает. Но погрязли эти людишки во грехе и гордыне, не сподобились знаний алкать. Предпочтя этому срамные живые картинки зреть, как на присланном вам тилибоне. Тилибон тот — зверь механикусами сотворенный, будучи сытым — картины живые показывает, да звуки похабные издает. Оголодав же — не умирает, но впадает в спячку. Из которой его только накормив — разбудить можно. А корма эти редкие, но в деревне пришлых — в избытке оне, ликтричеством зовутся. Тако же баял, что и огромадные звери, выросшие из этих тилибонов водятся, размером в пол-стены»…
Тщательно убрав всё это, Михаил Петрович шатаясь побрел в опочивальню, где забылся беспокойным сном. И снился ему зверь тилибон, показывающий ему срамные картинки с пляшущими девками и разудалой музыкой. А потом приехали холопы на самобеглых повозках с огненным боем, согнали Михаила Павловича со домашними во двор. А сами заселились в его хоромы, разбив зеркала и содрав картины — развесили вместо них тилибоны…
28 октября — 12 ноября 1796 г.
Михаил Павлович смурной, с тоской понимая что всё, жизнь больше никогда не станет прежде. Наталья с тревогой и заботой, беспокоясь о нем — попыталась вызнать, что его гнетет. Даже допустить мысль о том, чтоб омрачить существование своей любимой и верной жены этими знаниями — он не мог. Поэтому, отговорившись кое как — вновь засел в кабинете. На этот раз приступил к книге, разобравшись что это — учебник для детей.
Книгу он прочел за два дня, после чего его состояние стало очень нестабильным. Наталья заламывала руки, не понимая, что происходит. Дети его дичились, ибо он посматривал на них волком. Подозревая, что именно благодаря этим бездарям и неучам фамилия Губиных не дошла до потомков, растворившись в истории. «Промотали наследство, как пить дать промотали!» — Наливался он злобой: «Ладно бабы — какой с них спросы, но эти то, эти! Андрей, Павел, Константин, Пётр!? Учить и пороть, пороть и учить! Лишить наследства!»
Больше всего негодования вызывало то, что он искренне любил страну и особенно Москву, город, в котором он три года был городским главой и не только прилагал все силы, чтоб благоустроить его, но и своих средств не жалел на это. «Лучше весь капитал угрохаю и поставлю на Москве баню эту роскошную, как на ассигнации сторублевой. А перед ней — скульптуру с четверкой лошадей и мужом античным!» — Мрачно размышлял он.
А то, что он вычитал в этом учебнике из будущего — то повергало его в мрачную меланхолию, то манило надеждами всё изменить, не ради собственной славы, а во благо России. То Шлиссельбургская крепость вставала перед его глазами, сменяясь эшафотом с бесстрастным палачом, то царские палаты и личное дворянство, пожалованное самим императором. В наше время в интернетах такое состояние безошибочно определяется как биполярное расстройство личности. Отягощенное различными психозами.
Однако наш Михаил Павлович был крепким орешком и продуктом своей эпохи, где врачам и тем более их диагнозам не доверяли, предпочитая судьбу свою устраивать самим. Поэтому взяв себя в руки, он спешно уладил свои неотложные дела в Москве и отбыл в Санкт-Петербург — утрясти всё с дорогими иностранными партнерами. Держа в голове как можно быстрей отправиться на Урал, под предлогом инспекции заводов, а на деле — самому разобраться в этой не представимой ситуации.
Всю дорогу в повозке он опять просматривал этот учебник, когда позволяло время, по темноте отсыпался. На почтовых станция — жег свечи, не в силах оторваться, пытаясь найти подсказку или ключ — что делать дальше. Сомнений почти не осталось, собственно говоря — осталось немного, чтоб всё разрешилось. Он закрывал глаза и перед глазами вспыхивали строки из двадцатого параграфа:
«Наследник Екатерины Великой. Екатерина II скончалась 6 ноября 1796 г. На престол вступил её сын Павел Петрович. Ему было уже 42 года, долгое пребывание наследником (причём не любимым императрицей-матерью) уязвляло его самолюбие».