В ту бессонную ночь Зиярелла и приняла тяжёлое решение. Через три дня она взяла дочерей с собой за ягодами и, безутешная, вернулась в общину одна, оставив своих девочек под «обвалом». Мужчины сходили к обвалившемуся утёсу, но решили не разбирать завалы, побоявшись вызвать новый обвал и гнев горных духов, забравших детей в свою свиту.

После поразивших её несчастий Зиярелла словно перестала иметь для общины хоть какое-то значение. На неё смотрели как на того, кому судьба уже всё отдала и более нечего от неё ждать. Ни свершений, ни предательств. Никто и никогда не заподозрил Плетущую косы, которая всё так же была вхожа во все дома, кроме дома бывшего мужа, и слушала, о чём сплетничают женщины. Ни разу не подумали, что она способна выносить тайны общины наружу. Никто не заподозрил, что это она помогала сбегать уже другим девушкам, посватанным за местных парней. Подозревали жалостливых матерей, к которым дочери могли броситься с мольбами. Порой выволакивали их за волосы на улицы, обещая высечь, если не признаются в содеянном. Зиярелла их не жалела. Они не пожалели своих дочерей, оставили их без помощи, значит, и сами не заслужили жалости и сочувствия.

Только Рахнарр не мог оставить её в покое. Бывший муж словно обиду на неё затаил и не мог удержаться от мелочной мести. Возможно, виной тому был отец Зияреллы, не сдержавший злых слов, когда Рахнарр горько сетовал о потере младших дочерей, тоже не обделённых силами. Каких бы мужей он им нашёл, с какими сильными семьями связал бы узами…

— Ты недоумок, — презрительно сплюнул отец. — У тебя было пять дочерей. Трёх ты, нарушив заветы предков, решил отдать врагам, подложить под зверей. Но оставшихся двух тебе было много, и ты лишил жизни неродившуюся дочь. И боги посчитали, что и оставшиеся две тебе ни к чему, раз ты так бездарно распорядился жизнями четверых.

Скажи отец это наедине, Рахнарр, может, и стерпел бы. Утешил бы себя, что старик из ума выживает. Но отец не постеснялся присутствия тех, кто пришёл на поминальный вечер. Чувствительный к насмешкам Рахнарр крепко обиделся на бывшего тестя, но отвечать побоялся. Может, отец и был стар, но силами своими управлял даже лучше, чем в молодости. Ленный в практике Рахнарр ровней ему не был. И виноватой во всех несчастьях стала безропотная Зиярелла.

Она терпела. Сносила тычки и откровенную клевету. Благо, что пусть и слово Рахнарра было весомее, чем её собственное, на веру его никто особо не принимал. Не оправдывали, не защищали, но и не терзали Зияреллу. Может, если бы она вступалась за себя, на неё бы и посыпались тумаки от старших, возмущённых её дерзостью. Но она терпела, как терпела все годы супружеской жизни.

Возвращение юной госпожи стало переломным в жизни всей общины. Ждала ли Зиярелла что-то от появления госпожи Падубы? Нет. Что могла сделать женщина, почти ребёнок, злая и обидчивая? Побег госпожи обернулся трагедией для Зияреллы. Она вроде бы и не могла винить госпожу Падубу, но на сердце лежало предубеждение против неё.

Сперва Зиярелле показалось, что госпожа за прошедшие годы мало переменилась. Повзрослела, стала выше, худощавее и похорошела какой-то странной красотой, острой, хищной. Стала ещё более дерзкой, совсем утратила страх и приобрела решимость такой силы, что Зиярелле казалось, что её можно потрогать, что она вязким облаком окружает фигуру госпожи. Раньше дерзость наследницы проявлялась иначе. Как у дикого зверёныша, злого и всего боящегося.

Зверь вернулся повзрослевшим и с отросшими зубами.

Госпожа стала восхитительно дерзкой.

В этой дерзости Зиярелла чувствовала что-то близкое к смерти. Госпожа не просто ходила по грани, она бесстрашно за неё ступала и зло, насмешливо щурила глаза, спрашивая: готов ли кто-то справиться с ней?

Но и её, такую сильную, смогли поставить на колени и отправить к мужу.

Вспомнились слова Ярвиделлы, когда она спрашивала, есть ли в общине кто-то, кто готов выступить против старейшины. И Зиярелла своими глазами увидела, как легко и быстро избавились от наследницы, которая посмела выступить против. Жизнь просто проглотила недовольного. Есть ли смысл в том, что Ярвиделла сейчас вместе с девочками скрывается в горах, терпя лишения?

Эти сомнения Зиярелла копила в себе, когда собиралась за фажала̀ном[1]. Ярвиделла должна была найти её, чтобы спросить о событиях в общине, и Зиярелла, томимая тоской из-за разлуки с дочерями и страхом за их жизни, хотела спросить у Благословлённой: есть ли у них какой-то шанс на тихую и мирную жизнь?

А утром, до того, как Зиярелла ушла в горы, в общину вернулась госпожа Падуба. Сама. Злая и гордая. С мёртвым Борием, которого в общине считали неубиваемым. Вернулась и нагло бросила в лицо старейшине слова, которые повергли Зияреллу в шок.

— Что ты на меня так смотришь? Я — единственное продолжение твоей крови. Убьёшь меня? А кто позаботится об этих не умеющих жить калеках?

Госпожа Падуба почти повторила слова Ярвиделлы. Она видела то же, что и Благословлённая на одиночество. Она не нашла вокруг себя тех, кто был способен сражаться. И она хорошо понимала, что, вернувшись, могла умереть.

Но не боялась смерти. Ничего не боялась и продолжала… пытаться?

— Что ты сотворила? — шипел старейшина.

— Пыталась выжить. Как могла, — искривила губы в усмешке госпожа Падуба.

Возможно, эти слова и перевернули душу Зияреллы, стали тем, что подтолкнуло её к самой страшной дерзости в её жизни.

К гневу.

*["1]Фажала̀н — грибы, растущие высоко в горах. Очень питательные, применяются в лѐкарстве. А ещё из них получается очень ядрёный самогон.

Рахнарр подловил её у выхода из общины и поволок по улицам, осыпая тумаками и обвинениями в том, что она предательница. Сердце ухнуло в живот, когда Зиярелла поняла, что раскрыта. А кровь ударила в голову, когда услышала доказательства бывшего мужа.

Взяла много еды⁈ Она успела вообразить, что он следил за ней, что-то увидел, но…

Рахнарр просто домыслил. Да, попал пальцем в небо. Но ни единого доказательства у него не было. Но несмотря на это, именно её распорядились отправить в Светлые пещеры. Даже не потому, что старейшина поверил. Нет, ему просто было недосуг разбираться с глупостью дурака, но в пещеры приказал отвести именно её. Зиярелла никогда не противилась, терпела, а тут её сломило.

Как сладко оказалось забыть о страхе.

Как пьянило безразличие к смерти.

Какую свободу приносил гнев.

Сколь сильной она была на самом деле.

И какой согревающей стала обида.

Жалкий Рахнарр! У него даже не нашлось достаточно сил, чтобы защититься от её ярости. Она гнала его через всю общину, до самой стены. Она гнала, несмотря на то что её пытались удержать силами другие мужчины. Собственное неожиданное могущество распирало грудь, подпитывало гнев, делая его неумолимым и неостановимым.

Вот каким было первое ощущение настоящей свободы.

Испепеляющим.

Очнулась Зиярелла за пределами общины в компании незнакомых оборотней, которых точно не видела среди охранников. Гнев ушёл, оставив после себя боль во всём теле, сухость во рту и ощущение полнейшей разбитости. Тогда она решила, что разгневанный старейшина отдал её на потеху ошивающимся в округе хаггаресам, и горько расплакалась, испугавшись за свою судьбу.

А судьба резко переменилась.

Столь резко, что сложно было поверить, что это не сон. Казалось бы, неизменный мир вдруг преобразился, пошёл трещинами как яичная скорлупа, и открылся мир новый, свежий, ступить в который было страшно, несмотря на открывшийся манящий вид. Но Зиярелла ступила бесстрашно. В отличие от многих в общине, она знала, что ничего хорошего в старой жизни её не ждёт. Будущее неясно, но эта неопределённость давала надежду на лучшее. И она без оглядки на мнение отца и общины ступила в новый мир. Яркий. Свободный. Пугающий.

Возвращение госпожи Падубы изменило всё. И она продолжала менять старую, закостеневшую жизнь без всякой жалости, порой ломая, разбивая окаменевшие устои. Она привела с собой силу, с которой пришлось считаться не только общине, но и хаггаресам. Воистину невероятно, на что может быть способна женщина! Зиярелла ведь помнила, какой была госпожа. Злой и дикой девчонкой, которая только и умела, что своевольничать. Госпоже не хватало ни сил, ни ума, чтобы что-то действительно изменить. Но вернулась она уже другой. Стала сильнее, умнее, а дикость, больше похожая на звериный страх, сменилась хищной острозубостью. Она больше не отвергала всё на свете, не противилась всему, чему только могла противиться. Стала податливее, терпеливее, как выжидающая в засаде пума, а иногда и покорнее.