— Я стесняюсь только вас! — магичка оскалилась.

И тут она ощутила, что стянутая кожа чуть ниже колена освободилась и печать радостно рванула вверх. Ахнув, она дёрнула зажатой в ладони хайнеса рукой и мигом скатилась с мужчины, сжимая бёдра и пытаясь остановить продвижение печати.

— Ты что… Боги, рука! — Риш зашипел от досады.

— Пустите! Печать…

— Что? — не понял хайнес.

— Печать лезет… — Лирка наконец выдернула руку из захвата и, упав на спину, запустила ладонь за пояс, закрывая от артефакта вожделенное место.

— Что такое? — перепугался Риш.

— Вы мне печать развязали! — злая Лирка пяткой ударила его в бедро. — Она мне теперь лезет… куда не надо!

— В смысле развязал? Куда лезет? — окончательно запутался Риш.

Затем он увидел шевельнувшийся на фоне белых портков чёрный шнурок и запустил руку в штанину, азартно хватаясь за верёвочку.

— Ах ты, тварь! Иди сюда! — он потянул артефакт на себя, не обращая внимания на колючие удары голубоватых искр. — Сейчас её вытяну!

— С этого места её только с кожей сдерёшь! — злилась Лирка.

И в этот животрепещущий момент борьбы с извращёнными устремлениями печати раздался громкий стук в дверь и бодрый голос Ёриха:

— Лирк, ты спишь? Можно к тебе? Поболтаем под ягодную наливочку. Она слабенькая и сладенькая, самое то для тебя!

Риш и Лирка замерли, уставившись друг на друга.

— Какая наливка? — послышался раздражённый голос Нария. — Ничего крепче отвара! — и уже, видимо, для сестры: — Господин Мариш тут десяток пирожных отжалел.

Хайнес беззвучно прошептал что-то очень похожее на «Ах, сука!». Или Лирке просто захотелось это услышать.

— Ты одета?

Ручка двери поползла вниз, и дверь, которую Лирка вроде бы закрывала, распахнулась, открывая вредителям очаровательнейшую картину: сестру, запустившую ладонь в собственные портки, и нависшего над ней хайнеса, засунувшего руку едва ли не по локоть в штанину её исподнего. И оба запыхавшиеся, распалённые, совершенно точно застигнутые в момент страстной борьбы.

— Ого-го-го! — Ёрих выпучил глаза и, прижав бутылки к груди, хохотнул.

— Чего там? — раздался где-то позади голос Исешки.

— Да тут такое… — расплывшийся в улыбке рыжий вредитель поиграл бровями. — Только посмотри… Хотя нет! Не смотри, — и опять хохотнул, уже от вида совершенно ошалевшего лица Лирки.

А вот Нарий его веселья не разделил. Он застыл, глядя на хайнеса и Лирку широко распахнутыми глазами. Потом немного ожил, осмотрел всю композицию целиком, и его лицо начало медленно искажаться от ярости.

— Что. Это. Такое? — рвано выдохнул он.

Пальцы его правой руки судорожно сжались, будто выискивая что-то в воздухе.

Наверное, арбалет.

В сгустившейся тьме хоёторского Леса Дом Духов казался безжизненным. Ещё более безжизненным, чем бездушный камень, вокруг которого могли бы завиваться бурлящие потоки воды, шевелиться шелковистые листочки травы, сухо потрескивать ветвями кусты и оплетаться древесные корни. Он стоял как похоронный столб на свежей могиле — зияющей мёртвой ране, не успевшей затянуться покровом жизни — зеленью. Лес подступал к Дому плотно, но рядом с его стенами всё смолкало и замирало. В движении оставалась только тень, переходящая с одного места на другое в течение дня и не останавливающаяся в черноте ночи.

Вот и сейчас она, клубясь, прокралась над землёй, протиснулась в щель неплотно прикрытых тяжёлых дверей и слилась с внутренней темнотой, столь плотной, что, будь у тени глаза, она бы точно заплутала и сгинула в недрах Дома. Но дорогу ей указывало другое.

Ощущение жизни.

Она безбоязненно тянулась ввысь, мягко касалась настенных скульптур, хранящих в себе прошлое, и ввинчивалась во всё более плотную, почти ощутимую материально черноту. Путь наверх казался бесконечным, но, словно миновав тончайшую грань, тень тревожно сбилась к её поверхности, стараясь не встрять в пятно света. Он звездой мерцал в пустоте, озаряя три фигуры. Никаких предметов, стен, потолка или пола. Хотя и чудилось, что присутствующие стоят, взмётывающаяся чёрной дымкой поверхность под стопами материальной не казалась.

Присутствующие были чрезмерно высоки. Один сидел на «полу» и с детской озабоченностью высыпал из чёрной дымки, превращавшейся в его невероятно длинных и гибких пальцах в серый песок, курганы, замки, дороги и фигурки животных. Всё его тело закрывала материя светлого оттенка, не различимого в желтоватом свете мерцающей звезды. Пока он сидел, ткань собиралась складками вокруг него, как гора песка, из которой торчали длинные руки и голова на изящной шее. Умиротворённое лицо сражало странной, отталкивающей и пугающей красотой, видя которую даже глупец услышал бы «Не обманывайся мной». Но лёгкая полуулыбка и радостный, детский блеск в глазах вновь обманывали. Под полуприкрытыми веками плескалось тускло-голубое море, в котором плавали три зрачка. Само лицо походило на искусно сделанную, но совершенно неподвижную маску с застывшими в изогнутом положении губами. Стекающие в чёрную дымку волосы казались крутыми склонами вздымающейся ввысь горы, матово ровными, словно готовыми от малейшего шевеления посыпаться и поплыть вниз неустойчивой песчаной породой.

Стоящая за его спиной фигура была самой тонкой и изящной и своими очертаниями, проступающими под слегка плывущей по воздуху одеждой, напоминала женские. Длинные белые волосы клубились за спиной молочным туманом, а вот лицо было сложно запомнить. Оно менялось едва ли не каждое мгновение, и его очертания постоянно плыли и дрожали, будто его обладатель носил несколько слоёв полупрозрачных масок. Неизменными оставались только зеленовато мерцающие глаза, не имеющие ни зрачка, ни ресниц. Неживые и каменные, как поделки из водяного хризолита.

Третья фигура была самой высокой и самой беспокойной, металась из стороны в сторону. Длиннющая и широченная одежда закрывала руки и ноги — или что было вместо них — полностью, рукава хвостами мели чёрную дымку, а теряющиеся где-то в ней же концы белых волос раздражённо шевелились. Если лицо сидящего было пугающе прекрасным, то лицо мечущегося имело какую-то притягательную уродливость, как искривлённые стволы древних деревьев в дремучем лесу. Все его черты плыли в безобразной несимметричности: правая половина лица была спокойна и умиротворена и в резких линиях виделось даже что-то благородное; а вот левая искажалась от бешенства, шла складками от морщин ярости, уголок губ тянулся вверх, истончая и без того прозрачные губы и демонстрируя чёрные зубы и пару внушительных клыков, светлого же оттенка глаз — вполне обычный на вид — был широко распахнут и выдавал безумие своего обладателя.

— Уходи, уходи, уходи! — истерично шипела левая половина, левый же рукав дёргано мотался из стороны в сторону, будто хотел вымести улыбающуюся многочисленными масками женщину прочь. — Не хочу видеть… ты… Она! Ты она! Ненавижу… ненавижу… — безумная половина лица сморщилась ещё больше, искривилась и из левого глаза потекли слёзы обиды и злости.

— Ох… — тихий жалостливый вздох теплом покатился к истерящему, но тот дёрнулся и развернулся больше правой половиной лица, которая слегка досадливо нахмурила бровь.

— Не нужно, — он прикрылся от чужой жалости правым рукавом, — сам успокоюсь. Не прикасайся ко мне, я с трудом выношу твоё присутствие. Зачем ты здесь? Я не дозволял приходить сюда каждый раз, когда тебе вздумается. Это… — левая половина истерично зашипела: — … моё!

— Я не покушаюсь на твою территорию, — голос у многоликой определённо был женским.

— Врешь! — негодующе выплюнул леволицый, будто одержимый двумя сознаниями. — Ты как она…

— Если не будешь оскорблять меня сравнениями с ней, — в голосе женщины зазвучало презрение, — я не трону твою территорию. Помни, кто из нас сильнее.

Левая половина лица мучительно закусила задрожавшую губу, и мужчина промолчал, признавая обидное превосходство.