Риш целовал тело Лирки и чувствовал, как расслабляются мышцы, напряжённые так сильно, что плечи женщины вздрагивали от любого прикосновения. Он целовал её грудь, но слышал не тихие стоны, а стук её сердца и чувствовал, как в губы легонько бьётся пульс. Когда немного шершавые ладони медленно оглаживали его бока, Риш почти терял контроль над телом. Напряжение, сковывавшее мышцы с последней битвы, исчезало, и он обессиленно опускался на тело женщины сверху.

И потом, когда их бёдра были тесно прижаты друг к другу, это было не гонкой за наслаждением, а приносящим удовольствие покачиванием на волнах, лишь в самом конце ставшее небольшим штормом. Эта близость была так тонка и нежна, что даже не хотелось думать о ней, как о телесной близости. Они скорее тянулись друг к другу сердцами и душами, но те были скрыты бронёй крови и плоти, они и не могли не соприкоснуться и кожей.

И уже после, когда Риш целовал каждую пядь тела Лирки, каждый пальчик и овевал дыханием каждый волос, ему казалось, что он целует и гладит не её тело, а что-то более значимое и ценное, что она наконец-то доверила ему. Вся скорлупа и щиты пали, осталась только мягкая и нежная искренность. Вот она, совсем не жёсткая, не холодная и не суровая. Немного порозовевшая, разнеженная и мягкая, с лёгкой улыбкой на губах. Её пальцы легко гладят его по лицу, плечам и груди. А губы без стеснения шепчут:

— Ты так нравишься меня… Так ужасно страшно нравишься, что я боюсь проснуться и не найти тебя. Я… — Лирка сглотнула, и на её лице появилась тревога. — Прошлой ночью мне снился сон. Та самая последняя битва. Мне снилось, что ты дрался с тем нотасайским шаманом, у которого тень на плечах. И он… он… — грудь её задрожала от прерывистого дыхания.

— Я что, идиот, на мага лезть? — Риш постарался улыбнуться и поцеловал губы, с которых срывалось испуганное дыхание. — Этим ты у нас любишь заниматься, так что бояться стоит мне. Уверен, что у меня треть волос цвет потеряла. Когда вернёмся в Жаанидый, как раз отрастут и корни посеребрятся.

— Я ужасно боюсь потерь, — Лирка, полностью обнажённая душой, сейчас была очень уязвима. Все страхи вышли наружу. — Мама умерла очень рано. Семья от отца отказалась, и у меня были только папа и брат. Сперва пропал Илик. Потом умер отец. Я… — в её голосе зазвенели слёзы. — Я не знала, что делать без них. Вся моя жизнь была в них. У меня просто ничего не осталось. Только совсем опустевшая жизнь, которую я не знала, чем заполнить. Я не хочу переживать это ещё раз!

— В твоей жизни теперь много тебя самой, и потери не сделают её пустой совсем. Тихо-тихо, — Риш успокаивающе поцеловал в губы беспокойно заворочавшуюся Лирку. — Они всё ещё будут болезненными, но не опустошат твою жизнь совсем.

— Я не хочу терять! — уже жёстче повторила Лирка.

— Я тоже, — Риш опустился ниже и лёг ухом на её грудь, чтобы слышать стук сердца. — Никто не хочет. Но потери будут у всех. Но… — он поднял голову. — Жизнь ещё позволяет обретать. А это счастье, да?

— Да, — после непродолжительного молчания ответила Лирка.

В её жизни теперь есть Ханён, есть друзья, настоящая семья и… Сложно было поверить, но есть и возлюбленный. Стоило признать чувства, и она с отдала ему сердце с такой же лёгкостью, с какой отдала его Ханёну, друзьям и родичам. Она не боялась, что Риш ранит её, хотя пока и не верила ему полностью. Нет, раны её не пугали. Сейчас, когда между ними разрешились многие тайны и недоразумения, она боялась только потерь. И больше ничего её не страшило.

— Но терять обретённое я не хочу, — упрямо повторила она. — Это жадность?

— О да! — Риш широко улыбнулся. — Это жадность. Но мы с тобой оба жадные. Идеально подходим друг другу, да?

На это Лирка ничего не ответила. Она всё ещё не была уверена, что они подходят друг другу. Но её уже это не очень волновало.

— Что-то я прям переживаю, — Иррес беспокойно мерил шагами большую комнату и косился на запертую дверь.

Печать молчания Лирка, похоже, не стёрла, потому что из комнаты ни звука не доносилось.

— Позади битва, смерть, похороны… Опять наутешаются!

— Да и что плохого? — отозвался господин Наэш.

— И это говоришь мне ты, благопристойный сноб? — Иррес был поражён моральным падением друга.

— Свадьба всё равно будет, хайнес настроен решительно.

— Это сейчас он настроен решительно, а потом в рёбра что-то ударит и передумает! — Иррес как всегда думал о самом плохом. — И вообще, это же ваши смертные традиции! Терпеть до проведения законного обряда. Почему я радею за них больше тебя?

— Традиции не всегда уместны. Хватит терзаться. Думаешь, Лирка…

— Ты что⁈ — Иррес оскорблённо вытаращил глаза. — Я хвыбе не доверяю. А Лирке, деточке нашей, верю как себе! Как ты мог вообще об этом подумать⁈

И заворчал дальше уже на друга, который всегда подозревает его в каких-то низостях.

Почистить находку удалось только утром следующего дня. Вархай решил, что нужно как можно скорее убираться с болот, а то больно живности много, да и хоёторское поселение поблизости. Так что летели они весь день и часть ночи. И когда дракониха опустилась на тёмный пятак рядом со светящейся лентой реки, просто попадали наземь и почти мгновенно уснули. У Вархая только осталось немного сил, чтобы выставить часовых из наименее утомившихся.

А уже утром, когда солнце осветило совершенно голую землю, на которой они уснули, Леший наконец сел аккуратно чистить свою находку.

— Как камень, — Вархай ходил и подозрительно осматривал почву под ногами.

Хоётор он знал плохо, но когда вокруг сплошной Лес, а растения столь живучи и неприхотливы, что растут и в ядовитых водах, такие пустынные пятачки земли вызывали неясные сомнения. Всё ли тут в порядке?

— Иногда здесь такое бывает, — Леший рассеянно посмотрел на него. — Мы тоже сперва напрягались, а потом заметили, что зверьё на пустыри заходить не любит. Но и мы там как на ладони. Это здесь со всех сторон закрыто, а обычно и не схоронишься. Может, потому зверьё и не любит?

Красный камень в кольце заиграл внутренним огнём, из-за чего ещё сложнее было рассмотреть, что же выгравировано на его поверхности. Леший не понимал, то ли ему просто хотелось видеть именно отпечаток медвежьей лапы, то ли на камне действительно было несколько крохотных выемок: одна большая, пять мелких над ней и ещё едва заметные насечки-когти.

Но ему только и оставалось надеяться на то, что находка действительно полезна.

Просидели на месте они совсем недолго, поели и сразу полетели дальше.

Только вот вернуться так же быстро, не вышло.

— Куда они все идут? — Вархай встревоженно смотрел вниз, на толпы и толпы хоёторцев, мелькавших в просветах меж ветвями.

Леший понимал, куда именно текут хоёторцы, но вслух этого не сказал. Суеверно побоялся, что тогда его подозрения точно воплотятся в жизнь.

Из-за сотен глаз внизу им пришлось завернуть сильно на восток и подняться повыше в небо, а то один раз их снизу обстреляли стрелами. Дракону-то вреда не принесли, а вот Ширану чуть ногу не прострелили. Кончик стрелы вошёл в подошву и вышел наружу между пальцами.

Они полетели вдоль русла реки и должны были опять оказаться в Данжаваре. Но спускаться в заброшенный город не собирались. Наоборот, даже подумывали сделать небольшой крюк, чтобы не столкнуться с какой-нибудь неведомой силой.

Но спокойно было только в районе старого города. Волей-неволей пришлось прижаться сильнее к ленте реки, хотя они уже успели забрать немного на север.

В Хоёторе явно намечалось нечто грандиозное, и Леший уже подозревал, что связано это было не только с возможным нападением на Салею. Скорее уж хоёторцы готовились воевать друг с другом.

Лес над Данжаваром раньше сверху они не видели. Прошлый раз облетели его за несколько вёрст, опасаясь столкнуться с хоёторским жрецом и его Господином. Но местечко всё равно узнали по характерным тёмным водам и изгибу речного русла. Вечерело, так что темнота вод на фоне многоцветья особенно бросалась в глаза. Спустились они вниз там, где воды реки начинали опять светиться. Но далеко от территорий древнего города отлетать не стали: всё же слава проклятого места отпугивала хоёторцев. Найти достаточное большое пространство для посадки такого крупного зверя было сложновато, пришлось приземлиться на обширный пятак синеватых кустов смертника, а потом уже проводить ящера под высокую крону краснолипника.