— Ты врёшь! — истерично взвизгнул кто-то.

— А ты сходи и проверь! — жрица расхохоталась. — Он и тебе ответит. Всем ответит!

«Проклятое дитя⁈ — истерично переспросил Господин в голове Ёты. — Вернулось? Нет-нет-нет… Оно тут всё перевернёт… Мы опять проиграем, опять всё потеряем и нас обманут… Вновь обманут! Наш мир, что станет с нашим миром? Я не хочу, не хочу…»

Ёта поймал себя на том, что, как и многие здесь, сидит и с ужасом шепчет под нос слова Господина. Потребовались неимоверные усилия, чтобы взять себя в руки. Шум стоял невообразимый. В царящей какофонии невозможно было выделить и слова. Всё сливалось в истеричный галдёж птичьей стаи. Почти спокойными выглядели только Ло-тиа-х и рыжий жрец хара-са, имя которого Ёта так и не узнал.

Вдруг жрица настороженно осмотрелась, и Ёта невольно поддался её порыву и проследил за её взглядом. Изменения он ощутил чуть позже. Ощутил, как потяжелел воздух, как тяжелеет он перед сильной грозой. Услышал, как тревожно зашелестела листва. Резко пахнуло дождём, и над пнём, на котором лежал венец костровика, замелькали-засновали слепяще-белые искорки, похожие на крохотные молнии. И из воздуха на венец ступила нога. Ёта сперва решил, что босая, но потом увидел кожаную подмётку, крепящуюся к стопе ремешками. Нога была обнажена почти до колена, по бледной коже голени расходилась чёрная вязь татуировок, уходившая под подвёрнутую штанину. Следующей показалась рука, левая, покрытая страшными ожогами, на которых линии татуировок расплывались и размывались оборванными линиями. И только потом из воздуха появилась голова, а за ней и всё остальное тело.

Гвалт мгновенно стих. Взгляды устремились к невесть откуда явившемуся мужчине. Тот выглядел столь чуждо, что на него смотрели как на диковинку и, наверное, только потому и не напали сразу. Лишь некоторое время спустя Ёта осознал, что Господин внутри него испуганно притих.

В госте не было ничего пугающего. Кроме шрамов от ожогов, которые покрывали левую половину лица и видимые части левой руки и левой ноги. Высокий и худощавый, он казался весьма крепким и сильным. Был из тех мужчин, у которых жилы не уступали костям по твёрдости. Одет для хоёторца очень небрежно. Какие-то заношенные штаны, рубашка вместо шкуры на теле и ни одного обережного амулета. Длинные серо-белые волосы перевиты во множество растрёпанных кос, которые падали до самого пояса.

Возможно, помимо шрамов ещё пугало лицо. Левая безобразно сморщенная половина выглядела как лицо мертвеца, а вот правая могла похвастаться белой ровной кожей, красивым изгибом губ, чёткой линией челюсти и тонко очерченными крыльями носа. Единственный глаз смотрел на собравшихся насмешливо, но дружелюбно. А на месте левого была только спёкшаяся и сросшаяся кожа. Единственным украшением мужчины были татуировки. Они тончайшей вязью покрывали лицо, будто повторяя очертания всех выступающих костей черепа, ажурным воротником закрывали шею, плотным узором расходились по рукам, покрывая даже ногти, и оплетали ноги.

Рыжий жрец хара-са вскочил и почтительно поклонился.

— Рад видеть вас, До-рани-хи.

Дыхание сбилось даже у Ёты. А лица некоторых жрецов и шаманов смертельно побледнели.

Перед ними, улыбаясь насмешливо правой половиной лица и злобно — левой, стоял Главный жрец Хоётора.

— Только ты один, Ви-хвар-х, только ты… — насмешливо пропел-прохрипел Главный жрец и неторопливо опустился на пень, усаживаясь прямо на жалобно хрустящий венец. Свернув ноги кренделем, он подпёр подбородок левой рукой и почти добродушно посмотрел на собравшихся. — Слышал, обсуждаете войну с Салеей, — скрытый намёк услышали все. — Так интересно, что мы, с Господином, решили присоединиться.

И пахнуло холодом и влажностью. Сыпанули голубоватые искры, и из них высунулась огромная когтистая рука, а за ней вторая и над жрецом зависла страшная оскаленная морда. Жуткий рёв заставил всех упасть на землю, пробирающая промозглость забралась под одежду.

— Но сперва отсюда должны уйти лишние, — Главный жрец обнажил в улыбке крепкие белые зубы, и от Господина позади него вперёд рванули белёсые щупы.

Раздались крики. На глазах оцепеневшего Ёты эти щупы разорвали старика Ит-ло-ха и ещё нескольких. Кровь брызнула в разные стороны, но никто не посмел пошевелиться, даже чтобы утереться.

— Теперь можно и поговорить, — качнул головой До-рани-хи и ласково погладил Господина по огромному пальцу.

Тот застыл в каменном молчании над жрецом и его длинные то ли волосы, то ли ещё что-то водяными потоками окружили мужчину. И когда они падали на его обезображенную половину, та менялась. Ожоги исчезали, левый глаз вновь появлялся на лице, а линии татуировок выправлялись. Но стоило «волосам» Господина качнуться в сторону, и обезображенность жреца вновь являлась миру.

— Теперь мы обсудим и салея-са, и Расххеридана, и Проклятое дитя. Никто же не против, что я вот так нежданно пришёл?

— Вы пришли очень вовремя, До-рани-хи, — без улыбки отозвалась Ло-тиа-х. — Не буду врать, что рада. Но вы здесь нужны.

— Чего ты тут крадёшься?

Воровато высунувшийся за дверь Исешка вздрогнул и испуганно уставился на бабку, вывернувшую из-за угла дома.

— Бабушка, может, я уже прогуляюсь? — робко вопросил парень, убедившись, что топора у бабки нет.

— Раз ноги держат, иди, — смилостивилась та. — Так, постой, — нахмурившись, она придержала почти прошмыгнувшего мимо мужчину за локоть. — А это что?

— Где? — Исешка вывернул и руку, и шею, чтобы рассмотреть, чего там бабка увидела.

— Во, пятно, — бабушка Ехи ткнула костлявым пальцем в темноту под самой косточкой сустава.

— Так это другая рука! Ух, напугали! — голос у Исешки и правда подрагивал. — Ударился обо что-то.

— Да? — с сомнением протянула бабка. — Сестре вечером не забудь показать.

— Не забуду, — мрачно отозвался парень, усаживаясь на крыльцо.

Гулять больше не хотелось. Исешка вновь вывернул руку, осмотрел пятно, потыкал в него пальцем, даже вроде боль ощутил. Но не успокоился.

— Вот же! Страх только прививает! — рассердился на бабку Исешка.

Из высокой и узкой крепостной башни, возносящейся ввысь, прекрасно была видна вся застава, её окрестности, часть хоёторского Леса и даже просматривалась деревенька Тишки. Широкая луговая полоса — удивительно чёткая, словно её нарочно высадили — отделяла Лес от границы. На территории Салеи луговая чистота разбавлялась то кустарником, то деревьями и упиралась с западной стороны в заставу, а с восточной — в Арванское городище. Густые леса темнели версты на четыре южнее, ближе перешёптывался с ветром только лес Павших.

— Даже и не узнать места, — задумчиво протянул Риш, осматривая поле боя из своего прошлого.

— Так и времени сколько прошло, — заметил хаварий Гед. — Тут за пару лет вся хоёторская травность перелиняла в салейскую. Будто соки-источники какие ей особые перекрыли, и она без них краски потеряла.

Стояли они на смотровой площадке под самой крышей. Изгнали часовых и за неспешным разговором сами несли службу.

Риш хорошо помнил, какой раньше была эта земля. Всё пожирающий Лес сталкивался с роскошно цветущей равниной. Высокие, пёстрых расцветок травы волнующе шевелились под порывами ветра, а поражающие пышной красотой цветы манили подойти ближе. Ох, сколько же глупцов попалось в их сети и легло удобрением в их корни! И как ни топтали во время битв это буйное травяное море, уже к утру поломанное и истоптанное поднималось, закрывая собой тела павших и нанесённые земле раны.

А каким был Арван-Ё… Сейчас издали городище походило на слегка обвалившуюся кучу песка, а раньше это был фантастический гигантский муравейник, опутанный расползающимися до самого верха тонкими древесными стволами, украшенный разноцветной листвой и цветами и полный гомона и жизни. И ведь Салея не претендовала на эти земли. В хрониках сохранились записи о том, что некоторые из прежних хайнесов подумывали о расширении на север, но Риш был уверен, что они никогда своими глазами не видели Хоётор и не понимали, что завоёванные земли быстро утеряют свою дивность и многоцветье. Ни его отец, ни он сам не хотели воевать с Арван-Ё. Слишком много крови за не такой уж большой клочок земли.