— А где…

И оборвал фразу уже на самом начале. Помощник сделал шаг в сторону, открывая Лирку взгляду, и невозмутимо произнёс:

— Ваш маг дана Лиркаа здесь, Сильнейший.

Рот хайнеса так и застыл в приоткрытом положении, глаза распахнулись в изумлении, а брови поползли вверх. Мужчина медленно осмотрел Лирку с головы до ног, с ног до головы, ненадолго замер на груди, где при очередном вздохе слегка разошёлся кокетливый разрез, перевёл дыхание и поражённо уставился на лицо женщины.

«Пусти, я сейчас кое-что скажу этой скляде!» — потребовал Иррес, возмущённый беспардонным осматриванием.

«Сиди!» — строго велел господин Наэш.

Лирка ощутимо напряглась под пристальным взглядом.

— Это… — выдохнул Сильнейший хриплым полушёпотом, глядя на неё жёлтыми глазами, — лучше, чем я мог представить.

Сердце дрогнуло, Лирке даже показалось, что оно ударило по лёгким. Дышать вдруг стало сложнее.

Хайнес вытянул руку, словно хотел взять её ладонь для церемонного поцелуя, но вместо этого провёл по воздуху вдоль её бока.

— Ужас, какая манящая и досягаемая, — почти неслышно прошептал он. — Даже прикоснуться без позволения страшно.

Его пальцы один за другим согнулись, сжимаясь в кулак и отстраняясь. Хайнес отвёл руку назад так, словно это стоило ему невероятного труда. В глазах зажглось что-то непонятно-ликующее.

— Теперь мне хочется узнать, какой ты будешь в более нежных и ярких цветах, — признался мужчина.

Возможно, это стало следствием чрезмерного напряжения, но с губ Лирки сорвалась полнейшая дерзость.

— Я вам не кукла, господин. Садитесь, вы привлекаете ко мне лишнее внимание.

Ноздри хайнеса дрогнули, с шумом втягивая воздух, зрачки расширились, и он резко повернулся к ней спиной, совершенно беспардонно отпихивая Саврия и вставая прямо перед ней.

— Знаешь, — Узээриш посмотрел на неё через плечо одним глазом, — властность тебе тоже ужасно к лицу, — и, дёрнув уголком губ в усмешке, дерзко заявил: — Сама садись. Теперь это твоё место.

Воздух застрял в горле Лирки, и она испуганно уставилась на Сильнейшего.

— Мой нежный и уязвимый внутри маг испугался? — ехидно прищурился тот. — Я пошутил, расслабься, — и повернулся к Саврию. — Распорядись, чтобы принесли ещё одно кресло. Я не буду сидеть, пока женщина рядом со мной стоит.

Риш был готов к тому, что образ Лирки его удивит. Всё же он сам ездил к Майяри, чтобы сообщить ей неприятные новости и попросить подсобить в деле преображения магички. Лиркой его мнение вряд ли будет учтено, она обладала поразительным умением словно бы невзначай забывать его просьбы и даже приказы и делать по-своему. У Майяри явно больше авторитета, ну или хотя бы возможности действовать хитростью: с его стороны Лирка точно будет ожидать чего-то такого.

Майяри долго ругалась. Дел в сыске было невпроворот, выглядела женщина дико уставшей, и сил держать эмоции внутри у неё не было. Пометавшись, она согласилась с его предложением. Лирке лучше быть всегда рядом, всегда на виду, особенно в такой суматошный день, когда во дворце открыты двери для гостей. И она согласилась приложить к этому руку. Поэтому Риш был уверен, что Лирка будет выглядеть бесподобно, так, чтобы притягивать взгляды, чтобы не быть незамеченной, и при этом ощутимо выделяться.

Быть неподражаемой!

Это главное условие, которое выдвинул сам Риш. Чтобы её нельзя было повторить.

И его выполнили столь великолепно, что, увидев Лирку, Узээриш не просто удивился. Ошеломление заставило его застыть, мышцы будто окаменели. Сердце тяжело ворохнулось в груди, как при испуге, остро дрогнуло и болезненно сжалось. Внутри обеспокоенно заворошился сов, он не понимал, куда делась их птичка. Они же шли посмотреть на неё. Но уже секунду спустя птиц её узнал и оторопело затих, осматривая птаху, отрастившую чёрные крылья.

Узээриш всегда считал Лирку красивой. Женскую красоту ценить он умел, и скрыть красоту или её отсутствие от его взгляда не могли ни искусный макияж, ни небрежное отношение к внешности, ни увечья. Длинный ветвистый шрам никогда не вызывал у него ни отторжения, ни жалости, даже когда он знал Лирку только как подругу Майяри. Спроси кто его мнения, стоит ли убирать рубец, и Риш ответил бы резким несогласием. Если этот шрам отпугивает кого-то, то пусть слепцы ищут кого-то более очевидно красивого, кого даже они будут в состоянии рассмотреть.

Сейчас же расходящийся по щеке шрам не был препятствием для осознания Лиркиной красоты даже для близоруких гордецов-эстетов.

Женщина, стоящая перед ним, была роскошна. Высокая, с великолепной фигурой столь волнительных очертаний, что Риш был искренне благодарен, что платье хотя бы закрытое. Он и так стоит и хлопает глазами, как юнец, ни разу не видевший хорошеньких женщин. А ведь Лирка не хорошенькая! Она…

Риш осознал, что не может подобрать на салейском подходящего его восторгу слова. Она лучше, чем просто красивая, роскошная, великолепная или, тьфу, шикарная. Все описания казались ему скучными, пресными, сухими и безжизненными.

Лирка походила на сгусток тёмного пламени. Ровного, горящего спокойно, без всплесков и снопов искр. Но за этим мерным горением крылась могучая притягательность, которая заставляла смотреть на женщину вновь и вновь и каждый раз всё пристальнее. И это же пламя делало её недосягаемой, ощутимо опасной. Казалось, подойди ближе — и сгинешь в чёрном огне равнодушия в тот же миг.

Риш позволил себе поддаться чарующему влиянию образа женщины, забыть, кто он сам и что здесь делает. Насладиться моментом искреннего и оглушающего восторга перед женщиной, детали образа которой навязчиво нашёптывали, что она неприкосновенна: закрытое платье, брачный браслет поверх манжеты, суровый прямой взгляд и сквозившая в этом взгляде уверенность в собственной силе. Красивая и сильная оборотница, властная и уверенная, не желающая кого-то соблазнять, но соблазняющая недосягаемостью.

Женщина, которую бы не мог позволить себе и он.

— Это… — выдохнул он наконец, но голос нещадно хрипел, — лучше, чем я мог представить.

Представить такое невозможно, можно лишь увидеть. И бесполезно кому-то описывать увиденное. Риш теперь понял, почему ему было так сложно представить Лирку, которая в платье бегала по ночному Жаанидыю за хоёторскими соглядатаями.

Потому что он не видел её своими глазами.

Риш протянул руку, чтобы взять ладонь Лирки для поцелуя, и очнулся.

Пальцы, окутанные тончайшим сашахом, дрожали.

Пташка, спрятанная за этим тёмным огнём, боялась. Или просто ужасно нервничала.

Риш заподозрил, что прикосновением может пошатнуть тщательно выстроенный образ, разбить фарфоровую маску легчайшим толчком. А разбивать он не хотел. И с трудом, преодолевая желание хотя бы мазнуть по перчатке пальцем, Узээриш отстранил руку, но не смог удержаться до конца и медленно провёл ладонью вдоль бока женщины, чтобы хотя бы воздух рядом с ней потрогать.

— Ужас, какая манящая и досягаемая, — признался он. — Даже прикоснуться без позволения страшно.

Губы Лирки слегка дрогнули, левое плечо едва заметно дёрнулось. Похоже, образ давался ей невероятным напряжением. Того гляди к концу вечера трястись будут уже не только руки. Захотелось немного разрядить обстановку.

— Теперь мне хочется узнать, какой ты будешь в более нежных и ярких цветах, — Риш не лукавил. Ей бы наверняка подошли не только траурные и близкие к ним цвета.

Хотя нынешний образ ему бесспорно нравился. К такой Лирке меньше будут подходить и больше опасаться. Ну… он на это надеялся.

Горло женщины над узким воротничком нервно дёрнулось, а в глазах вспыхнула искра отчаянной смелости, которая была свидетельством столь же отчаянного страха.

— Я вам не кукла, господин. Садитесь, вы привлекаете ко мне лишнее внимание.

Дерзко! Но нижняя губа ощутимо дрожит, словно выдержка женщины достигла предела. И Риш в очередной раз ощутил вину, которая ела его, когда он подписывал приглашение.