А потом стоял и смотрел, как Ву-нора-ри уносит его щебечущего что-то беспечное птенца.

А ведь тогда он верил, что всё же заберёт её. Просто день был не подходящим, требовалось многое обдумать, ко многому подготовиться.

Но на следующий день Ву-ци не пришла. Оказывается, ей нельзя было сидеть у пробитого окна раздетой. Пришла она только через восемь дней. Шмыгала носом и походила на медвежонка больше обычного. Мрачно смотрящий Ву-нора-ри оттащил его в сторону и долго перечислял то, что с детьми делать нельзя.

А потом он всё находил какие-то отговорки. Нет, тогда они отговорками не были. Сперва он хотел присмотреться к тому, как Ву-нора-ри заботится о дочери, перенять навыки. Потом дом вдруг стал неподходящим для ребёнка. И многое, многое другое. Сейчас До-рани-хи понимал, что боялся стать плохим отцом. Так боялся, что и отцом ей не стал. А стал ей отцом тот, кто не боялся. Кто не имел ни малейшего представления, как выхаживать младенцев. Кто очень быстро понял, что ребёнок не его, но всё же оставил птенца и даже нашёл в себе силы не держать злости на дитя за предательство матери. Тот, кто сам шил девочке одежду и вытачивал девчачьи украшения и слушал беспечный лепет. Тот, кто защищал ребёнка от злых языков, не побоявшись стать всеобщим посмешищем, спустившим с рук страшное оскорбление.

Ничего из этого До-рани-хи не смог. Маленькая Ву-ци тогда сделала правильный выбор. Кто знает, может, и сейчас её выбор самый правильный. В конец концов, мальчишка так юн и так явно очарован ею, что, возможно, полюбит её, и она наконец станет той, кого любят.

— Куда идти? — встревоженно спросил Мхян, когда понял, что идут они какими-то незнакомыми тропами.

И чего она так сердится? Ву-ци-с что-то бормотала себе под нос, но он никак разобрать не мог что.

— Туда, — женщина ткнула пальцем в небольшой дом, чья глиняная стена просматривалась через плотные заросли сада.

— Твой дом? — понадеялся Мхян.

— Мой, — Ву-ци-с зло усмехнулась. — Одобрять… Твой братец явно не соображает, что творит!

Мхян встревоженно посмотрел на Господина. Того такая длинная дорога не устраивала, он уже осматривался, выискивая место для песочницы.

— Заходи, — Ву-ци-с широко распахнула дверь, и Мхян поторопился пройти.

Господин сделал шаг от порога и тут же сел. Его одежды рассыпались горами песка.

— Простить, — виновато поморщился Мхян и оторопело замер, увидев, что здесь есть кое-кто ещё.

В деревянном кресле сидел мужчина. Мощный широкоплечий оборотень с совершенно белыми волосами и бородой. Тяжёлый взгляд тут же упёрся в вошедших, и мужчина нехорошо прищурил пронзительно-синие глаза. Складки на лбу стали глубже, крылья горбатого носа шевельнулись, втягивая запах чужаков.

— Ты привела жениха? — мужчина строго посмотрел на Ву-ци-с.

— Да, это он, — она перевела взгляд на Мхяна. — Сегодня ты познакомился с тем, кого считают моим отцом. А сейчас я хочу познакомить тебя с тем, кто действительно является моим отцом. Мой отец, — она решительно указала на оборотня, — Ву-нора-ри.

Как? Ещё один? Мхян с ужасом посмотрел на мужчину.

Грань опять сдвинулась, но несильно. Салейские войска уступили Тишки без боя, и массового кровопролития на этой территории не случилось. Оно случилось чуть дальше, у линии столкновения с засевшими за полосой окопов салейскими войсками. Разгорячённая конница налетела на рвы, и наступление смялось, воинственные крики сменились испуганным лошадиным ржанием, руганью и болезненными воплями. Лучники осыпали хоёторцев стрелами, и те в панике поспешили отступить. Но основная часть конницы осталась лежать во рвах.

Риш стоял на пригорке и в подзорную трубу смотрел на отступившего к деревне противника. Смеркалось. Грань более не сдвинулась.

— Похоже, территории, которые мы сдали без боя, сдерживают, — решил он. — В прошлый раз такого не было. Мы ни куска без боя не отдали.

Решение хавария Геда встретило в нём внутреннее сопротивление, которое Риш, впрочем, вслух не высказал. Разумность приказа он признавал, как и признавал то, что сейчас в нём говорит участник прежней войны, который помнит, сколько крови и жизней пришлось отдать, чтобы заполучить эти земли. И отдавать даже пядь он не желал.

— Рыболова-то уложили, — катарий Ожит с прищуром смотрел вдаль, на шевелящиеся в небе корни, — но как долго он дохнуть будет?

— Думаю, хоёторцев тоже занимает этот вопрос, — зло усмехнулся хайнес.

Сколько всяких тварей всё же было в Хоёторе. Но Риш с тайной гордостью отметил, что служивые не особо-то и испугались. Привыкли. А вот когда он сюда с войсками прибыл сорок девять лет назад, от страшных диковинок Хоётора мышцы сковывало и в воздухе висело пугливое напряжение. Не то, что сейчас. Негромкие разговоры не стихали. Кто-то поминал погибших, кто-то клял ушлого противника, звучали и шутки. На поле боя шутили больше, чем где бы то ни было. Смех спасал заляпанные кровью души и исцелял истерзанные сердца.

На их участке бой стих. Восточнее и западнее, у заставы, продолжал гореть, но уже не столь сильно. Хоёторцы отошли, чтобы собрать рассеявшиеся силы, отдохнуть и решить, как наступать дальше.

Или выслать вперёд новую напасть.

Стягивающая глаза повязка. Влажная, дурно пахнувшая кровью и липнущая к телу одежда. Вопли и визги, сотрясание земли под ногами от скачущего и мечущегося из стороны в сторону огромного тела. И хриплый, начинающийся как надсадное дыхание и переходящий в отчаянный, дерущий уши визг-рёв.

Риш тряхнул головой, выбрасывая воспоминания о хриппуте. Но отделаться от тревоги не смог, ожидал, что хоёторцы вот-вот решат использовать зверя, которого сами до ужаса боялись.

Когда тьма окончательно закрыла небо, бой продолжал кипеть только под стенами заставы. Соглядатаи доносили, что силы противника стягиваются в Тишках, так что все ждали, что они сейчас ринутся опять в бой.

— Подойди, — Риш закончил дописывать на коленке письмо и поманил одного из охранителей. — Иди в тыл, — он указал пальцем себе за спину, — и передай послание моей пташечке, чтобы она не волновалась и не рвалась сюда. А то прилетит, бескрылая глупая птица. Так, постой.

Охлопав себя по карманам, Риш выудил тряпицу с завёрнутыми в неё печатями. Придирчиво осмотрел их в свете костра, выбирая нужную, порезал себе ладонь и, щедро повозив по крови, приложил одну из них к письму.

— А это чтобы не усомнилась. Иди.

Проводив посланника взглядом, хайнес подошёл к катарию Ожиту. Тот, мрачно хмуря брови, выслушивал очередное донесение.

— Хоёторцы почему-то силы стягивают под стены заставы, — сказал он хайнесу. — По мне, так просто силы тратят. Или отвлекают, хотят заманить и нас туда, а тут ударить и малыми силами прорваться.

Риш в сомнениях нахмурился. Сил на заставе хватит, чтобы отбиться. Но манёвр противника настораживал. Глупцами хоёторцы не были, опыт боевых действий у них огромный, а смелость граничила с безрассудством.

Раздался глухой рокот. Хайнес и катарий обернулись и в свете пылающих костров и факелов им показалось, что тёмные очертания заставы слегка дрожат. Вдруг огонь взбежал снизу вверх по стене, словно та была облита маслом, вслед за этим послышался приглушённый расстоянием грохот. Земля дрогнула под ногами, и вверх, окрасив диск луны крапинами, взметнулось крошево каменной кладки. Рыболов яростно заревел, и из проломленной стены заставы высунулась его лоза.

— Ах ты ж… — изумлённо выдохнул катарий.

— Ты смотри-ка, — Ехи приостановилась и уставилась на тёмный силуэт заставы, из стены которой торчала лоза плотоядного древа. — Это ж как они его надоумили?

— Скорее, удачей своей воспользовались, — Лисана презрительно хмыкнула. — Тварь тупая, дикая, с такой не договоришься. На заставе большие запасы воды и колодцы. Она скорее к ним потянулась. А дряни эти заметили лозу, ну и подпалили. Та от боли вздёрнулась. Силища-то у твари этой немереная, а лозы и твой топор не берёт! Ой, не надо на меня зыркать! А то я не видела, как ты ковырнула её своим топориком.