— Я пришла к тебе потому, что среди нас всех ты один из немногих, кто хотя бы наполовину в разуме, — женщина коснулась щеки, и её лицо обрело чёткие очертания. Весьма милое, слегка округлое лицо смертной женщины, которую выдавали только каменные глаза. — Ко мне приходил Расххерида̀н.

— Опять плакал из-за своего заточения? — мерзко порадовалась левая половина лица. На правой мелькнуло разочарование, словно его расстроило собственное поведение.

— Он видел Ирресашау.

— Что? — правая половина удивлённо округлила глаз, а левая — испуганно распахнула. — Жхерра̀ не соврал? Он действительного видел Ирресашау?

— Похоже, он в самом деле мог его видеть, потому что Расххеридан видел его глазами смертного… смертной.

— Как он смог? — правая половина встревоженно закусила губу. — Он заточен, он не может приходить в Хоётор. Никто из нас не стал бы передавать смертным сделанные им вещи. Или… — правый глаз подозрительно прищурился на женщину.

— Не в моих интересах помогать ему, — фыркнула та. — У его жреца и шаманов могли остаться сделанные им вещи, и они, как преданные слуги, могут продолжать распространять их, чтобы помочь своему Господину выбраться.

— Его жрица давно на перерождении[1]! — взвизгнула левая половина.

— Но род Арван существует, — напомнила женщина. — Мы оставили их, помнишь? Такие могут послужить и нам. Силы шаманов рода Арван близки к возможностям древних.

— Надо было уничтожить их ещё тогда! — злилась левая половина.

— Мы не можем разбрасываться силами, мы и так потеряли Арван-Ё, — холодно напомнила женщина. — Нужно использовать их как жрецов, но вы все как один трусите!

Правая половина уязвлённо поджала губы.

— Мы вернём Арван-Ё, — уверено заявил мужчина.

— И Расххеридана тоже, — женщина улыбнулась, и её лицо поменялось, став более вытянутым, скуластым, хищным, но по-прежнему красивым. — Ворота в Авран-Ё в момент потери города принадлежали ему. Освободим город, освободим и его. Это неизбежно, так что не стоит портить с ним отношения. Пусть он сейчас и не может прийти в мир смертных, но слабее он не стал.

И правая, и левая половины сморщились в одинаковом раздражении.

— Если мы найдём и уничтожим его печать…

— Если, — ласково выделила женщина. — Но мы не знаем, где она. А теперь есть проблема ещё больше. Ирресашау, о котором не было ни одной вести несколько веков.

— Где он? Ворота в Арван-Ё были и его воротами, он был там Господином. Неужели он нашёл способ обойти запрет и пройти в Хоётор через чужие ворота?

— Ирресашау в Салее.

Тихий ответ потонул в молчаливом изумлении. Только третий член компании продолжал строить песчаные фигуры, словно не слышал и не видел никого.

— Похоже, он больше не нуждается в воротах, — женщина улыбнулась, наслаждаясь ошеломлением собеседника, и её губы прямо в улыбке стали полнее и сочнее. — Расххеридан не смог связано описать, каким он видел Ирресашау. Его разум… всё такой же. Он мог только сказать, что чувствовал печать Жхерра на смертной и печать самого Ирресашау… в нём самом.

— Как в нём? — правая половина сморщилась в непонимании.

— Внутри. Не смотри так. Я понимаю не больше тебя. Попытаюсь поговорить с Расххериданом ещё раз, когда он немного успокоится. Может, его разум станет яснее и ответы тоже. Если Ирресашау вернётся, то все наши труды могут стать… перестать существовать. Он самый безумный из нас, один из самых сильных, самых неподконтрольных… Ему нельзя возвращаться, он уничтожит всё, что мы взрастили, он… — женщина потянулась к правой половине лица мужчины, — … уничтожит тебя… твою часть.

— Он не сможет, — уверенно заявил мужчина, но тут же был перебит левой половиной собственного лица: — Ты просто боишься, что Ирресашау отберёт тут власть, что ты смогла взять.

— Мы с ним никогда не боролись за власть, — напомнила многоликая.

— Но ты всегда хотела то, чем владел он.

— Я хотела сохранить то, что он портил! — рявкнула женщина, и на миг из глубины масок выглянула фарфорово-белая личина. Но она тут же скрылась, не позволив рассмотреть себя полнее. В движениях многоликой появилась дёрганность, она словно с трудом держала себя в руках. В сменяющих одна другую масках отразилось безумие. Но она справилась, переборола себя и успокоилась.

— Я не порченный! — разозлилась левая половина, вновь потекли слёзы.

Женщина с жадным нетерпением двинулась к нему и почти взмолилась:

— Дай мне утешить тебя! Тебе полегчает, позволь же…

— Нет, — правый рукав решительно упёрся в её грудь. — Мне не помогут утешения, не трогай меня. — И заистерила левая половина: — Вот именно, не трогай! Ты какая же, такая как она!

Он решительно взмахнул длинным рукавом, и его хвост смёл песчаные постройки. Оба — и многоликая, и разбитый надвое — испуганно замерли, смотря на сидящего рядом с ними мужчину. Тот застыл. Искрящиеся детским восторгом глаза ошеломлённо округлились, улыбка сползла, губы обиженно изогнулись. Он коснулся длинными пальцами рассыпавшихся фигурок… и по его щекам потёк-посыпал песок. Он сидел и молча оплакивал гибель своего творения, а виновник с облегчением отступил, осознав, что его так и не увидели.

— Его-то ты зачем притащила? — напустилась на многоликую левая половина.

— Он сам пришёл, — та смотрела на плачущего с сострадательной жалостью и нервно шевелила пальцами, явно борясь с желанием утешить. — Он же не слышит и не видит. Как я могла убедить его не ходить?

— Жалкое зрелище, — впрочем, испуг разбитого надвое мало соответствовал его презрительно-жалостливому утверждению. — Он так силён и мог бы стать Главным.

— Самые сильные — самые безумные. И они стоят во главе нас, — многоликая усмехнулась. — Мы всё ещё надеемся, что спасение будет в силе…

— В силе победа! — разъярилась левая половина. — А победа… победа… — мужчина застыл, и его левая половина впервые расслабилась в умиротворении. — Победа — это победа над всем.

— Тогда почему Главный безумнее тебя?

— Ты врёшь!

Нестрашный вроде бы вопрос, но он привёл разбитого в настоящее беснование. Вновь заметавшись, он торопливо затараторил:

— Он просто притворяется… Да! Притворяется, чтобы не отличаться от нас! Я же притворяюсь? Притворяюсь! И он, он тоже! Ты просто боишься, что я встану у тебя на пути к победе. А я встану, встану!

Разбитый решительно топнул ногой, опустив её в песчаные руины. И тут же отпрянул, на манер курицы поджимая левую ногу. Плачущий уставился на мощный отпечаток трехпалой птичьей лапы и слегка приподнял голову, исподлобья уставившись на разрушителя. Все три зрачка схлопнулись в один, и разбитый испуганно выпучил глаза, поняв, что его видят.

А затем зрачки расплескались, наполнив глаза сплошной чернотой.

Дом Духов сотряс дикий разъярённый крик, перебудивший не только становище хуани-са, но и почти весь гостевой лагерь. Где-то в вышине послышался страшный хруст, и вниз рухнул обломок камня — часть крыши. Он едва не придавил выбежавшего из своего шатра сына жреца, и тот истошным воплем оповестил, что Господин гневается. Становище наполнилось испуганными криками и топотом. Разбуженный жрец смело припустил к Дому Духов.

Между его ног незамеченной выскользнула тень. Нырнув в кусты, она, скрытая ночью, стремительно потекла в ту часть лагеря, где расположились нота-са, и прошмыгнула в шатёр Ли-риан-си.

Тот встретил её встревоженным взглядом. Проснувшись от вопля, он сразу заметил, что тени нет рядом, и серьёзно взволновался.

— Куда ты опять улетала, неразумная? — раздражённо прошипел он, протягивая руки и принимая тьму в объятия. — Говорил же, никогда не оставляй меня одного.

Тьма ласково прильнула и обволокла его, словно обнимая в ответ.

Лоа, как и все в лагере, проснулась от дикого визга и по привычке, которую вряд ли когда-то изживёт, начала шарить рядом в поисках оружия. Но в её запястье вцепились дрожащие пальчики перепуганной девчонки, напросившейся спать рядом. Вторая жена её мужа, едва не плача, жалась к ней и цеплялась за неё изо всех своих сил. Откровенно говоря, очень слабых сил.