Стала гибкой, изменчивой, как пробирающаяся меж горных хребтов река. И наполнилась силой и умом.

Сложно было поверить, что возможно так перемениться. Но Зиярелла ощущала, что переменилась и сама. Ей чудилось, что она попала в очень долгий, долгий сон. Прекрасный и манящий. Её дочери вновь были с ней, она каждую ночь засыпала в обнимку с малышкой Риза̀йей и с безмолвной жадностью слушала всё-всё, что рассказывала младшенькая дочь о времени, проведённом с Благословлённой на одиночество. Ризайя иногда забывалась и называла Ярвиделлу мамой, но Зиярелла душила вскидывавшуюся ревность. Её малышке наверняка было тяжелее, чем старшим сёстрам. Они-то понимали, что происходит и почему матери больше нет рядом, а она нет. Спасибо богам… Нет, спасибо Ярвиделле за то, что Ризайя жива, здорова и так энергична.

Жизнь засияла сильнее, чем когда-либо. Зиярелла даже порой чувствовала себя ослепшей от собственного счастья. Она вновь могла заботиться о дочерях. Она — впервые в жизни — могла не думать, что скажут о ней в общине, как отреагирует отец и не попадёт ли она в немилость к старейшине. Казалось, что все невзгоды остались позади. Нет, она заставляла себя раз за разом вспоминать, что впереди новая, совершенно неизвестная жизнь, которая наверняка будет ужасно сложна, но тревога не хотела просыпаться в её душе. После всех пережитых лишений ей казалось, что она может справиться почти со всем. Неясное будущее манило и пугало никогда не ведомой ей свободой.

Зиярелла неустанно заботилась не только о своих дочерях, но и о других девочках, столько лет терпевших лишения. Она чувствовала перед ними вину за свои старые мысли, когда думала, что чужая беда не коснётся её, а потом её собственные дочери разделили ту же судьбу. Радость пенилась внутри бурным потоком, когда она понимала, что может беспрепятственно заботиться об их благе, а не тайком, как раньше. Новая жизнь пьянила, а мир вдруг стал таким прекрасным!

Уход из «гнезда» её не напугал. Наоборот, спускаясь с горы в ещё знакомые места, Зиярелла не могла надышаться. Воздух был упоительно свеж и сладок. Она дышала и дышала, не обращая внимания на тупую боль в груди из-за сломанного ребра. И даже ворчание сурового лекаря-мужчины ничуть её не страшило. И когда горы начали сменять друг друга и они переходили из одной низины в другую всё дальше от дома, она ничуть не боялась. С трепетной надеждой всматривалась в даль, за горные хребты, и гадала, что ждёт их за очередным перевалом.

В большом отряде, который пришёл на выручку госпоже Падубе, конечно, ходило много разговоров о равнине. Общинники, мрачные и обозлённые, нет-нет, но спрашивали оборотней, как там, за пределами гор. Зиярелла слушала без стеснения, жадно, но улыбчивые оборотни и равнинные хаги рассказывали о своих родных местах тепло и охотно. Ничего из услышанного Зияреллу не напугало.

Напугал её вид бескрайней равнины, когда они, миновав последний перевал, вышли в предгорье. Мигом захотелось метнуться назад, в горы, где склоны заботливо закрывают со всех сторон. Зиярелла видела такое же смятение на лицах общинников, видела, как хмурится и поджимает губы Ярвиделла. Здесь даже скрыться в случае опасности негде. Кое-кто из советников зароптал и впервые попробовал воспротивиться воле старейшины.

Но правы оказались Ярвиделла и госпожа Падуба.

Горы всё ещё были рядом, величественно высились за спиной, и ветер приносил холод с их снежных вершин. Но сил ощутимо поубавилось. Зиярелла сама перепугалась. Она только-только приняла свою силу и привыкала думать, что теперь-то уж точно сможет защитить себя и дочерей, а тут…

Но госпожа Падуба ничуть не удивилась, не выказала никакого страха и легко осадила зарвавшихся советников, показав, что, может быть, она и ослабела вместе со всеми, но всё ещё была сильнее.

— Не нравлюсь? — госпожа Падуба высокомерно взирала на стоящих на коленях советников. — Стоило подумать об этом раньше, когда старейшина Ирдар хотел вернуть меня. А теперь терпите. Я ваша госпожа, и я решаю, где будет жить мой народ.

Решительность и непреклонная суровость госпожи Падубы восторгала Зияреллу. Она даже сердилась, когда оборотни — кажется, из родственников мужа госпожи — называли ту тираном. Вроде бы шутили, но Зиярелле эти шутки не нравились. Она вообще ужасно боялась, что хитрые советники найдут у госпожи слабость и лишат её статуса старейшины. И тогда прекрасная и неведомая пока жизнь станет недоступна.

Но старейшина и сама была сильна, и поддержка её была могучей.

И всё же в какой-то момент новая жизнь начала пугать.

Если раньше Зиярелла смутно представляла, что её ждёт, то теперь каждый день она своими глазами видела земли, в которых придётся жить, и её пугало, что поселения здесь столь открыты и лежат недалеко друг от друга. Зиярелле за всю жизнь не приходилось видеть никакой другой общины, кроме собственной, а тут чуть ли не постоянно они проезжали мимо деревень, сёл, обходили небольшие города, впечатлявшие своими размерами даже со стороны. Какого же размера столица? И сколько в ней жителей⁈ Страшно становилось при мысли, что придётся жить в Жаанѝдые, ведь школа магии, куда хотели определить её девочек, именно там.

Но ещё страшнее было от опасений, что госпожа Падуба не позволит ей поехать с дочерями. Если такое произойдёт, то ей придётся пробираться в чужое поселение утайкой. От одной только мысли озноб проходил по коже. Город пугал Зияреллу куда сильнее диких, но знакомых гор.

А ещё Зиярелла не знала, как быть с отцом. Вместе с ней он точно не поедет, этот разговор можно было даже не заводить. Жить среди оборотней в шуме и гаме вдали от родичей… Она так и видела искривлённое в отвращении лицо отца. Но он был слишком стар, чтобы заботиться о себе самостоятельно. А она его единственный ребёнок. Дочь, которую он вырастил, несмотря на то что не ждал от неё поддержки в будущем. И один из немногих, кто заступился за её девочек. Пусть и заступился он больше за традиции, чем за них, но Зиярелла всё равно была ужасно благодарна ему. И он никогда не гнал ни её, ни её дочерей, когда Рахнарр перестал быть ей мужем.

Душа и сердце тянулись за девочками. Долг и совесть требовали позаботиться о том, кто когда-то позаботился о ней, хотя не очень-то желал этого. Так что Зиярелла набралась смелости и пошла к госпоже Падубе в надежде, что той удастся повлиять на её упёртого отца и тот согласится остаться с ней, а не с общиной.

— О твоём отце позаботятся, — госпожа смерила её тяжёлым взглядом. — Я распоряжусь. Займись дочерями.

Займись дочерями… займись дочерями…

Эти слова радостным звоном раскатывались в сердце.

Когда она сказала отцу, что поедет вместе со своими девочками, тот только презрительно фыркнул.

— Толку-то от тебя там будет? Твои кукушата плевать хотели на свой долг перед общиной и уже выказали неповиновение родителю. Хотя… Какая мать, такие и девки!

Яростный приверженец традиций, отец едва не убил Рахнарра, когда тот решил отдать дочерей хаггаресам. Но и побег внучек — сопротивление родительской воле — тоже не было угодно традициям. Может быть, только чуть меньше неугодно, чем брак с кровным врагом.

Но Зиярелла неожиданно почувствовала себя польщённой, когда отец назвал непокорной и её. Неужели она в его глазах столь дерзка и смела? Когда она поделилась своими сомнениями с Ярвиделлой, сказала, что не видит себя ни смелой, ни умной, ни решительной, Благословлённая на одиночество как-то странно посмотрела на неё и ответила совсем уж загадочно:

— Цени себя немного больше, тогда увидишь.

Госпожа Падуба не стала вести общину в столицу. Их сразу отправили под охраной равнинных хаги к месту, которое ха́йнес был готов выделить для поселения. Разрыв с общиной был ощутим, Зиярелле казалось, будто она осталась чуть ли не одна против всего мира. Но в то же время вкус свободы стал ещё более ярким. И уже никакой страх — а он стал только сильнее после прибытия в столицу — не мог полностью смять то радостное предвкушение, которое робко цвело в душе.