Это здорово усложнило жизнь. Порой Зиярелла так терялась, что ничего не делала. Просто молча стояла рядом с госпожой Мармиашей и глупо хлопала ресницами. Что удивительно, прямая как меч оборотница не распекала её за такое поведение. Зиярелла рискнула спросить, не злится ли она, на что оборотница просто пожала плечами.

— Ты сама выбрала вести себя именно так. Что я тут сделаю?

Выбрала.

Зиярелле редко выпадала возможность сделать выбор самой. Но выбор — это не только редкая возможность, но и, оказывается, тяжкая обязанность. Что делать, когда ты не знаешь, как поступить? Её выбор, её решение никогда и никому интересны не были. Даже ей самой.

Что же касалось Ризайи, то к девочке относились весьма неплохо. Зиярелла сказала бы даже, что отлично, но боялась сглазить. В доме Вотых постоянно бывали детишки. Это и племянники, и дети слуг, и, что несколько удивило Зияреллу, воспитанники. Последних оказалось больше, чем она могла себе представить. И этот табор детишек кочевал из дома в дом, и Зиярелла не успела опомниться, как её доченька стала частью этого кочевья.

Да и госпожу Мармиашу Зиярелла вдруг перестала бояться. Прямая, порой резкая и довольно откровенная, оборотница пугала её как раз этой откровенностью. Прямотой она походила на отца Зияреллы, а он всегда вызывал испуганный трепет. Да и прежняя свекровь не стеснялась наставлять невестку в супружеской жизни. Но спустя время Зиярелла поняла, что прямота госпожи Мармиаши несколько иная. В отличие от тех женщин, которых Зиярелла знала в общине, госпожа Мармиаша была убеждена, что имеет право решать и делать выбор. Ярвиделла боролась за свой выбор, госпожа Мармиаша же считала, что имеет право выбирать и бороться за это право ей не нужно. Хотя она могла.

Она не боялась высказывать своё мнение, но не считала, что высказывать его нужно всегда. Молчание она тоже считала своим правом.

— Я скажу, когда будет нужно мне или обстоятельствам, — как-то услышала Зиярелла.

Госпожа Мармиаша разговаривала с мужем, и Зиярелла, оказавшаяся рядом случайно, поспешила убраться, чтобы не обзавестись каким-нибудь обременяющим знанием. То, что госпожа Мармиаша смела спорить с мужем, для Зияреллы уже было шоком. Мама Вахеша вообще была очень смела. Казалось, она не боялась ничего и никого. Не позволяла давить на себя, принуждать к чему-то и ждала, что и окружающие будут поступать так же.

— Если что-то не нравится, говори, — велела она.

Как Зиярелла могла сказать, что ей что-то не нравится? Не было в ней столько смелости. Да и она сама не понимала, что ей нравится, а что нет. Всё было таким новым, незнакомым и тревожным.

Но она точно могла сказать, что ей не нравится то, что встреч с господином Вахешем стало меньше. Госпожа Мармиаша оказалась приверженцем традиций и «слишком хорошо знала этих нетерпеливых Вотых», так что сына в родной дом пускали только на ужин. А если он на него не попадал, то ворота для господина Вахеша закрывали до следующего дня. И вот только потеряв их почти ежевечерние прогулки, Зиярелла поняла, как дорожила ими.

Она скучала. Так скучала, что, когда однажды ночью оборотень постучался в её окно на втором этаже, почти не ужаснулась. Зато так обрадовалась. Вахеш тоже скучал. Он просил называть его по имени, и Зиярелла старательно привыкала обращаться к будущему мужу менее формально. Это не самое сложное, с чем ей пришлось столкнуться в новой жизни.

Зря госпожа Мармиаша подозревала сына во всяком. Вёл себя Вахеш весьма прилично. Ну, для оборотня с равнины. Когда он пришёл к ней первый раз, они просто болтали на балконе, спрятавшись от чужих глаз за периллами. Зиярелла принесла для мужчины плед, а сама вышла прямо в одеяле. И они болтали обо всём до глубокой ночи. Пока господин Ханеш сверху не попросил сына наконец дать им всем поспать.

— Не у всех такой крепкий сон, как у твоей матери.

Похоже, госпожа Мармиаша осталась в неведении. Ни сыну, ни Зиярелле она ничего про ночной визит не сказала. Да и не до того было, подготовка к свадьбе шла полным ходом. В дом зачастили с визитами. К облегчению Зияреллы, госпожа Мармиаша не требовала от неё присутствовать при приёме гостей.

— Эти чванливые спесивцы хотят заранее оценить выбор Вахеша, — почти злорадно усмехалась оборотница, — чтобы понять, стоит ли им принимать наше приглашение на свадьбу. Нет уж, пусть катятся несолоно хлебавши и питаются слухами!

И шла принимать их в одиночестве, оставляя Зияреллу мяться и страдать. Правильно ли поступила? Может, стоило выйти? В каком свете она выставляет новую семью? И ещё тысячи суетливых мыслей теснились в её беспокойной голове.

Свадебный наряд вызвал у Зияреллы особые страдания, и она даже впервые поспорила с госпожой Мармиашей. Та подумала, что стоит отдать дань происхождению невесты и выбрать для неё наряд согласно традициям сумеречников. Зиярелла была благодарна ей за такую заботу и ничего против не имела. Но, как выяснилось позднее, они представляли два разных наряда. Госпожа Мармиаша видела перед собой яркий, шитый золотом и серебром наряд юной невесты, впервые вступающей в брак, а Зиярелла — невзрачный костюм, который полагалось надевать вдове или разведённой женщине, если тех вдруг опять кто-то захочет взять в жёны.

— С тобой каши не сваришь, — поморщилась оборотница. — Поговорю с Майяри.

Госпожа Падуба оказалась не сторонницей традиций, и свекровь вернулась с толстенной книгой, в которой были описаны и зарисованы все наряды, положенные по разным случаям. И уже через месяц Зиярелле показали роскошное алое платье, шитое золотыми и серебряными узорами. Она упала на колени уже на пороге, когда увидела его.

— Что за манера! — госпожа Мармиаша рывком поставила её на ноги и втолкнула в комнату. — Не нравится?

— Очень нравится! — горячо воскликнула Зиярелла. — Но я не могу его надеть. Я уже стара, была замужем, у меня дети, я разведена… Я недостойна надеть…

— А мой сын достоин такого платья? — оборотница вскинула брови.

Зиярелла была вынуждена признать, что добрый и заботливый Вахеш достоин куда большего. Так что платье она всё-таки надела, а потом сидела на полу перед зеркалом и плакала.

Оказывается, она такая красивая.

— Твоя главная проблема в том, что ты считаешь себя недостойной во всём, — госпожа Мармиаша протянула ей платок, — а окружающих слишком уж достойными. Сама себя ценить не можешь — цени то, что выбрал мой сын. А мой сын определённо выбирает лучшее.

Заплаканная Зиярелла хотела сказать, что в этот раз он ошибся, но промолчала. И потом ей стало казаться, что это молчание было очень правильным. Она не отвергла слова будущей свекрови и продолжила думать о них. И в какой-то момент в её голову пришла совсем новая мысль. Она подумала не о том, что Вахеш ошибся. Она вдруг задумалась: а что такого он в ней увидел, чтобы посчитать лучшей?

«Ты такая изломанная, а сердце у тебя всё ещё живое», — как-то сказал он на одной из ночных прогулок.

Тогда Зиярелла сама по стене спустилась в парк и они гуляли среди одетых свежей весенней зеленью деревьев. Воздух пах чарующе волшебно — самой жизнью. И Зиярелла тоже чувствовала себя живой.

«Оно ожило только теперь», — призналась она.

Ожило тогда, когда её старая жизнь сломалась и появилась новая, пугающая, но возрождающая. Если раньше Зиярелла ощущала себя невзрачным камешком, быстро прогоревшим угольком, то сейчас в ней занималось пламя.

Она сама была как проснувшийся огонь. Ей казалось, что она опаляла взглядом всех вокруг. Хотя, может, это оттого, что раньше она не поднимала глаз от земли, а сейчас не страшилась смотреть в чужие лица. Иссохшая и невзрачная, Зиярелла почувствовала себя живой, полной сил, энергии и какой-то непонятной, необъяснимой жажды. Да, она всё ещё боялась, но была готова идти дальше уже с большей смелостью и решительностью. И видела эту смелость в собственных поступках.

Вместе с книгой госпожа Падуба отдала письмо для Зияреллы. От её отца.