Только она исчезла, как воодушевление духов резко спало.

— Как забрать?..

— Он так пристально смотрит…

— Боюсь, боюсь его!

Далеко внизу, в наземной части Дома Духов над корзиной с беспечно лопочущей малышкой стоял Страдающий Эр. Он смотрел на ребёнка, не отрываясь и не моргая. Итраид, глядя на него, нервно задёргался и заскрежетал зубами. Пусть он и называл себя Хозяином всего Хоётора, но связываться с Главным после унизительного поражения от Песчаного Господина не желал.

— Ты! — он упёр безумный взгляд в чёрный силуэт Атраша. — Иди ты! Он… прислушивается к тебе. Поговори с ним. Ты ведь умеешь… говорить с ним.

Атраш не ответил. Но скрытый туманом силуэт размылся, а затем и вовсе истаял. Нетерпеливый Итраид тоже исчез и появился уже внизу, в самом дальнем и тёмном углу Дома Духов рядом со смертными пленниками. Один из них выдохнул что-то резкое и ошарашенно уставился на Господина, но тому было не до букашек. Нервно закусив пальцы, он не моргая смотрел, как из тени к Страдающему Эру вышел Атраш.

Скудный свет сперва выхватил край чёрных туманных одежд, потом длинные шёлково блестящие чёрные волосы и только после этого белое, пугающе спокойное лицо с бездонными озёрами серебряных глаз. Говорят, главное безумие Атраша в его спокойствии. Он встал рядом с Главным Господином и посмотрел на девочку. Тонко, но без тепла улыбнулся ей.

— Здравствуй, Эра̀ш, — тихо произнёс он.

Страдающий Эр вздрогнул и медленно повернул голову к нему. Выражение его лица никак не изменилось, казалось, он не узнавал духа перед собой. Атраш протянул руку и коснулся искажённого лица Главного, и тот вмиг переменился. Раз, и перед взором Итраида и пленников предстали двое совершенно одинаковых мужчин. Два духа-близнеца. Губы Итраида затряслись от страха. Почему-то его всегда до ужаса пугали эти одинаковые лица. В память силились пробиться какие-то воспоминания, в голове мелькало то ли лицо Атраша, то ли Эраша. Строгое, холодное и совершенно безжалостное. Что-то гремело, рукам и ногам становилось тяжело. Казалось, ещё немного и он вспомнил… Но тут голову пронзила острая боль, и дух поспешил исчезнуть, чтобы криком не привлечь внимание.

— Я возьму, — Атраш опять взглянул на Миану, а потом на вернувшегося к прежнему облику Страдающего Эра. — Так нужно.

Он склонился, и его пальцы сомкнулись на ручке корзины. Эр не воспротивился. Продолжил стоять совершенно неподвижно, только взгляд переместился за ребёнком.

Что он видел?

Перед глазами проносилась картина, написанная красными мазками. Когда-то она имела и другие цвета, но постепенно утеряла их. Весь мир утерял краски, остались только красный и белый цвета. И на белом фоне особенно ужасно смотрели кровавые росчерки.

— Нет-нет! — за одежды из чёрного тумана цеплялись слабые руки жалкой смертной. — Нет, не трожьте их! Прошу, нет, только не их!

Смеет молить о пощаде? После того, как мужчины их народа вырезали слабых и немощных? Он выдернул плащ из чужих рук. А теперь эти трусы укрываются за спиной женщины и под крышей храма? Жалкие свиньи!

— Нет, прошу! Они ни в чём не виноваты!

Не виноваты⁈ Они⁈ Что же нужно сделать, чтобы смертные посчитали это поступком, заслуживающим порицания⁈ Правы Старшие, которые говорят, что смертные — самое ужасное порождение этого мира. Как Родители могли допустить, чтобы они появились? Неужели не было иного выхода, неужели нельзя было создать кого-то другого, более доброго, более милосердного?

Он с ненавистью уставился на двери храма, за которыми скрылись воины. Испугались бессмертного духа и решили просить защиты у своего бога, которого же и разозлили своими злодеяниями. Пусть сдохнут все!

В небе загрохотало, засверкало, и в крышу ударила молния столь мощная, что как копьём пробила кровлю. Сотни мелких молний трещинами разошлись по зданию, послышался хруст, повалил дым занявшегося пожара и крепкие каменные стены рухнули под гневом бессмертного.

По ступеням разрушенного храма он поднимался уже в одиночестве. Всхлипывающая женщина осталась где-то позади. Обломки зашевелились и начали расползаться в разные стороны. Он хотел убедиться, что все они сдохли, что не осталось ни одного живого, что…

Он замер, когда оказался в переделах молельного зала. Взор зажегся злорадным торжеством, когда он увидел изломанные тела и кровь. Заслуженная кара тем, кто поднял оружие на слабых. Заслуженное наказание для тех, кто издевался перед тем, как убить. Заслуженное…

Он замер в очередной раз, когда взгляд упал на слишком маленькое тело.

Грудь стеснил ужас. Взор двинулся дальше, ослабевшие ноги кое-как сделали пару шагов, и он увидел их, сбившихся у алтаря маленьких смертных.

— Они невинны… — он вдруг опять услышал плач женщины за спиной. — Невинны…

Всё окрасилось красным. Он метался по развалинам и пытался, надеялся найти живого, хотя бы одного живого ребёнка. Одного-единственного, хотя бы одного! Но все поиски были тщетны. Всё было тщетно! Он…

Он стал таким же, как эти смертные. Точно таким же.

Нет-нет, хоть кто-то должен был выжить, хотя бы один…

И вот его взор наконец нашёл живого ребёнка. Это дитя не было красным. Бело-розовое, с зелёными глазами. Живая девочка, издающая какие-то странные звуки.

— Я заберу.

Он наконец услышал и понял эти слова. И оторвал взгляд от ребёнка.

Перед ним стоял он сам. В руках у него была корзинка с живым ребёнком. Картинки кровавого прошлого вновь промелькнули перед взором, и он испугался.

Куда он несёт ребёнка? Разве ему можно доверять детей? Нет, себе он не доверял.

Вдруг… вдруг он несёт её в храм, к другим детям?

Он шагнул следом.

— Хочешь с нами? — спросил «он». — Хорошо, пойдём. Подержишь её, пока меня не будет.

Леший изо всех сил боролся с Шираном, который оплёл его и руками, и ногами. На его глазах двое страшилищ куда-то уносили Миану. Они уже исчезли в потрескивающих искрах, а он продолжал бороться, не слыша увещеваний Ширана.

— Куда ты рвёшься⁈ — шипел товарищ. — Если они нас сейчас прибьют, мы точно ничем ей не поможем!

— Мы и так не поможем! — ярился Леший. — Но хоть что-то сделать должны! Хоть что-то! Да пусти ты меня!

Ширан отпустил, и Леший, спотыкаясь, бросился к месту, где только что исчезли духи и в досаде пнул воздух.

Идоара не смогла пройти в своё хранилище сразу. В какой-то момент ею овладела тревога, и она сперва переместилась ближе к южной границе Хоётора, потом сунулась на территории Данжавара, надеясь, что суеверные безумцы отвяжутся от неё там, и только после этого позволила себе выйти в собственном Доме Духов в Вано-Ё. Некоторое время она отсиживалась и бдительно прислушивалась, не проник ли кто чужой на её территорию. А потом крадучись выбралась наружу и поспешила в сторону своей сокровищницы, спрятанной в непритязательном сарайчике.

Уже внутри она замерла на верхних ступенях и прислушалась к упоительной музыке того, что было спрятано в сферах. На несколько мгновений даже замерли маски, открывая давным-давно скрытый истинный облик: красивое, но всё же несколько грубоватое для женщины лицо.

А затем она спорхнула вниз и быстро пронеслась среди сияющих сфер. Идоара остановилась рядом с одной из них, не самой большой, меньше сажени в окружности, наполненной, казалось бы, водой. Она всем телом прижалась к этой сфере и что-то бессвязно зашептала, поглаживая прозрачную поверхность. А затем вдруг пришла в неистовство и начала бить по ней кулаками.

— Откройся, откройся же! — в ярости приговаривала она, а затем обессилев, заплакала и привались щекой к шару.

Поплакав, она вновь воодушевилась, казалось, слёзы придали ей сил.

— Ничего, скоро мы станем опять едины, — прошептала она. — Совсем скоро.

Она обхватила сферу руками и подняла её с такой лёгкостью, словно та ничего не весила. Взбежала вместе с ней по лестнице, у выхода немного замялась — сфера оказалась шире двери, — дожидаясь, пока проход расширится, и выскользнула наружу.