Иррес молча наблюдал, как она вычерчивает печать кинжалом на ладони Лешиего, и так же молча поднялся и пошёл прочь от места привала в сторону найденного храма. Риш, ничего не спрашивая, присоединился к Лирке, а за ним чуть поодаль увязалась пара охранителей.

Дошли они до реки. Иррес сел на берегу и с недовольством посмотрел на голубые блики.

— Паразиты, — презрительно процедил он, но Лирка не увидела в бликах рыбок.

Риш встал рядом и, уперев руки в бока, с прищуром осмотрелся. День был в самом разгаре, духота поднималась даже от речной глади. У самого берега в наполненном водой отпечатке сапога отмокала красно-розовая ящерица, в густых кронах беспечно свистели и трещали птички.

— Я его никогда раньше таким не видел, — вдруг признался Иррес.

Лирка молчала, опасаясь спугнуть его откровенность.

— А каким видел? — Риш вопросительно приподнял брови.

Длинный хвост задумчиво ширхнул по траве и зацепился за кусты. Иррес раздражённо дёрнул им, и из-под ветвей с верещанием выскочила какая-то мелкая тварь и, не показав себя, улькнула в воду.

— Всяким, — расплывчато отозвался Иррес. — Но… не сумасшедшим. Я себя-то не чувствовал сумасшедшим и других безумцами не считал… Не видел их такими. Я видел его… почти прежним. Ну, как до нашей… ссоры.

— А теперь ты смотришь на него, видишь жалкого безумца и не понимаешь, как мог сражаться с ним? — предположил Риш и охнул, когда Лирка чувствительно пихнула его локтем в бок.

Вопреки опасениям женщины, дух не умолк.

— Нет, — Иррес облизнулся, как если бы нервно смачивал пересохшие губы. — Я думаю, каким он видел меня, пока сам не стал сумасшедшим. Получается… вот таким же. Жалким и…

Он не договорил. Иррес терпеть не мог бессилия и слабости.

— Словно тебе нужна помощь, — сказал за него Риш и на всякий случай зыркнул на Лирку и прикрыл бок ладонью.

Та ответила виноватым взглядом. Поняла, что с Ирресом всё же стоит говорить, а непросто молча слушать, и теперь сожалела о своей вспыльчивости.

— Да и… — разговор давался Ирресу с большим трудом. Ему не хотелось вспоминать прошлое и, самое главное, ему не хотелось видеть это прошлое в ином свете. Это новая боль, иные неприятные эмоции. Но разум начал к нему возвращаться, когда он смог посмотреть правде в глаза. Так что он мог отворачиваться о неё лишь до тех пор, пока не сталкивался с ней лицом к лицу. — Я многое вспоминаю, и сейчас мне кажется, что кое-что было не так, как я тогда видел. Особенно в самом начале, когда разум только начал мутиться.

Повисло молчание. Тут и Риш не стал его торопить. С ума он никогда не сходил, но сильные эмоциональные всплески переживал. Темперамент ему достался горячий, и в юности он порой терял себя от гнева или восторга. А потом, когда эмоции стихали, с удивлением осознавал, что случившееся выглядит несколько иначе, чем он чувствовал в моменте.

Сколько таких воспоминаний может быть у безумца, который тысячелетиями видел мир через призму своего искажённого воображения? И какие силы нужны, чтобы признать вслух, что давний и злейший враг возможно не во всём был таким, каким запомнился? Тут и себе сложно признаться.

— Он ведь был сильнее меня, — с трудом произнёс Иррес, — но почему-то не победил.

— И ты понимаешь почему, — Риш не спрашивал.

— Нет! — резкий ответ всё равно прозвучал как «да».

А Риш подумал, что тот же Ринар мог стать для него серьёзным противником, когда они окончательно рассорились, но он не пошёл против него и никогда не защищался. Правда, тут дело скорее не в дружбе, а вот у Ирреса…

Чтобы позволить себе увидеть некоторые поступки Истаридана в ином свете, Ирресу придётся где-то и в чём-то простить его. Но то, что произошло между ними, нельзя было назвать даже обидой. Они отравили друг другу жизнь так, что для обоих она стала невыносимой, а само упоминание прошлого добавляло силы этому яду.

— Нас стало очень много, он просто не смог с нами справиться, — прозвучало как оправдание, которое позволило бы и дальше обманывать себя. Но Иррес злился, нервничал и, похоже, уже не верил себе.

— С тобой он не хотел справляться, — не стал беречь его Риш, и подселенец, яростно взрыкнув, резко развернулся к нему.

Но мужчина спокойно посмотрел на него, и шерсть на загривке зверя медленно опустилась.

— Когда пошёл слух, что он отказался от своего разума, я не поверил, — признался Иррес. — И не верил, пока Наэш мне мозги не поправил. Даже когда сталкивался с ним лицом к лицу, я не видел изменений. Мне казалось, что он такой же, каким и был. Предатель, который ради мести, готов сделать больно и не подумать о том, что делает больно. А сейчас вспоминаю и вижу, что это был уже другой Истаридан. Яростный, ненавидящий меня… всех нас. Я помню, в самом начале он был другим. Много плакал, просил, молил… Уверял, что дети мира недостойны моей любви. А потом он начал меняться. Сперва избегал меня. Говорили, что он ищет кого-то. Затем проклял Гава-Лиимские сады и вернулся сюда. А здесь… — ноздри яростно трепыхнулись. — Я многое успел порушить здесь и… — Иррес задохнулся. — Я не хотел его видеть. Я столько всего разрушил, что просто боялся его увидеть, — и это страшное признание будто прорвало плотину молчания. Дух заговорил торопливо, путаясь и захлёбываясь в словах: — Он меня пытался поймать. Я был несколько раз у него в плену, но он меня просто удерживал. Тогда мне казалось, что он издевается надо мной, насмехается, но он мне ничего не делал! Я сбегал, опять собирал армию и опять воевал с ним… Мы так много сражались, но он ни разу не ранил меня, пока не сошёл с ума. Потом, после его сумасшествия, мы почти раздирали друг друга на части, но тогда нет. Я рвал, я дрался, я ненавидел! А он… — Иррес зло и растерянно зарычал. — А что он⁈ Вот это! — вскочив на лапы, дух закрутился на месте. — Вот это всё сделал я! Хоётор стал таким, потому что таким его сделал я!

— Ты здесь не один постарался, — Риш понял, что Иррес, признав наконец часть правды, впал в другую крайность и начал брать на себя больше, чем на самом деле сделал.

— Если бы не я, Родители никогда бы не подумали сделать Хоётор местом ссылки для сумасшедших духов! — зарычал ему в лицо Иррес. — Но на тот момент в Хоёторе кипели самые жаркие сражения, он был разрушен сильнее всего, его было жальче меньше всего! А это уже из-за меня. Вся эта страна — моя месть Истаридану! Всё это! Так почему, почему он позволил мне отомстить⁈ Ненавижу его! Ненавижу! Он мог уничтожить меня, как уничтожил того же Аххента̀ра[1], когда тот стал выжигать и уничтожать саму землю! Так почему он не сделал этого⁈

Его крик разлетелся по Лесу, и эхо долго ещё расходилось в разные стороны. Лирка прижалась было к боку Ирреса, но тот дёрнулся и отстранился.

— Не нужно утешать меня! Я знаю, что сделал! Посмотри на это место, — зверь закрутил башкой, а его глаза яростно сузились. — Видишь, что здесь? А я помню его другим. Помню, великолепный Данжавар, роскошный, белокаменный… Единственный такой город на весь тогда ещё молодой мир. Я ведь… я ведь, — голос засипел, — строил его, помогал Истаридану. А потом в безумии, в ярости разносил по камешку! Родители должны были нас всех уничтожить! Но они поступили как мягкотелые, слабохарактерные идиоты! Смертные и то мудрее их! Они держат своих безумцев взаперти и не позволяют им творить, что вздумается. А особенно опасных убивают! Именно так и нужно было, именно так! — распалялся Иррес. — Нас надо было уничтожить, а не позволять творить… это. Я… — звёздчатые глаза в ужасе распахнулись. — Я сотворил столько… столько сотворил, что… — голос его исчез. — Я стал настоящим затмением для этой страны. Как с таким прошлым жить?

Вопрос повис в воздухе. Лирка судорожно прижимала к груди Ирресов хвост и мысленно молила господина Наэша, чтобы тот нашёл слова, которые смогли бы успокоить Ирреса и смягчить его чувство вины, потому что она сама не знала, что сказать. Всё хорошо? Нет, всё не хорошо. Всё образуется? Прошли тысячелетия, и ничего не образовалось. Всё пройдёт и забудется? Такое никогда не забудется.