— Ох ты ж… — мужчина в ужасе выдохнул грязнейшее ругательство и заторопил товарищей: — Тяните! Тяните меня быстрее!

— Чего там? — глухо отозвались сверху.

— Да тяните вы! Живее-живее! — силуэт задёргался и начал рывками уползать вверх.

— Я тебя всё равно запомнил! — прокричал ему вслед Риш. — Тебя и твоих товарищей! Часовые, мать вашу! Смотрят они, врага стерегут. Завтра всем жалование урежу, чтоб по бабам не на что было ходить!

Голосу хайнеса, рассерженного безалаберностью военных, вторил издевательский хохот внутреннего мира Лирки.

Проснулась Лирка глубокой ночью с ощущением, что что-то не так. Рядом дрых Иррес, на груди лежала голова хайнеса. В камере витала сонная тишина, нарушаемая лишь посвистывающими порывами разрезаемого решёткой ветра. Не было слышно даже часовых, из-за чего Лирка подумала, что время уже предутреннее, и служивым не до разговоров. Тут и враг мог воспользоваться исходом ночи, когда часовых в сон клонит сильнее всего, и свои с хоёторской стороны могут вернуться. Где-то в коридоре пискнула мышь, зашуршали недоизгнанные тараканы.

Что-то было не так.

Тишина висела вполне обычная для этого часа. Никакого подозрительного шума, Лирка даже принюхалась, но ничего такого не учуяла. Только морозный запах хайнеса сильнее в нос полез. Из странного только её же руки, которыми она неторопливо оглаживала крепкую спину мужчины, мягко проминая пальцами жестковатые мышцы. Но и это было более-менее привычно, всё же она часто вот так обнимала Ханёна, когда тот приходил к ней спать. Нет, её разбудила не тяжесть мужского тела. Что-то другое спугнуло сон.

Хотя мало ли что могло напугать женщину?

Женщину?

Лирка наконец сообразила, что причина беспокойства в её голове.

Умная… умная… такая умная девочка…

Печать на бедре погорячела.

«Ты меня слышишь, верно?» — вкрадчиво спросил совершенно незнакомый голос, явно мужской, немного хрипловатый и подрагивающий то ли в нетерпении, то ли в тревоге.

«Слышу».

Будить Ирреса и хайнеса Лирка не стала, чтобы не спугнуть хозяина печати.

«Не люблю женщин, — с отвращением прошипел дух и куда ласковее, будто и не высказывал презрение, продолжил: — Ты такая красивая и сильная. Неудивительно, что Ирресашау выбрал именно тебя. Он всегда был слаб перед красотой и находил какое-то странное, непонятное мне удовольствие в единении с женщиной».

Лирка молчала. Но не отказала себе в удовольствии вспомнить, как Иррес называл духов, подобных её незваному гостю. И самым безобидным было ханжа неопределившаяся.

«Я определись! — тут же вскинулся дух. — Мне не нужно всё это ваше телесное и грязное! Мне всё равно, кем быть…»

Но женщин, тем не менее, не любит.

Вывести из себя духа, который и без того был не в ладах с разумом, не так уж сложно. Гость взвыл и зачастил-затараторил:

«Это всё из-за неё! Мы ей верили, а она обманула нас… Использовала! Как можно ей верить? Нельзя! Нельзя верить ей! Нет-нет-нет… Она опять обманет… она… — голос трагически надломился, — она даже не понесла наказание. Говорила, что… женщина она… ей требуется любовь, а он не дал… Её должны понять, её создали такой… женщиной…»

Лирка мало что поняла из причитаний духа.

«Можно верить только тем, у кого нет оправданий, что их такими сотворили! — с яростью пошипел дух и сразу перешёл на нежное воркование: — Но ты другая. Я верю, что ты другая. Ты моя… моя… жрец».

В словах гостя сквозила неискренность. Он пытался убедить Лирку в своей доброжелательности, подмасливался, откровенно льстил. А на бедре горела причина его интереса.

«Не ваша».

Лирка не рисковала давать длинные ответы, да и короткие распаляли духа ничуть не хуже. Он охотно выбалтывал то, что она бы и не подумала спросить.

«Ирресашау? — в голосе гостя засочилась откровенная неприязнь. — Если бы ты была его жрицей, то не смогла бы взять мою печать. Нет, Ирресашау не отдал тебе свой ключ. И не надейся, что отдаст. Ты думаешь, он добрый и хороший? — дух издевательски расхохотался. — Выжигающее Солнце не может быть хорошим. Оно сушит землю, губит урожай, сжигает леса… Его ведь не просто так назвали Поражающим Солнцем».

Лирка напряглась.

«Что? Не слышала? — ликующе спросил дух. — О, вряд ли Ирресашау рассказывал об этом. Прошлое его не красит, а он всё ещё хочет оставаться хорошим. Это ведь Истаридан плохой, а он хороший, хороший! Это не он начал, а Истаридан. Он ведь так рассказывал? А ты уверена, что он не врал тебе?»

На миг Лирка растерялась. Просто представила, что Иррес мог сорвать о событиях давнего прошлого, и представший перед глазами Иррес сразу утратил знакомые черты. Возникший образ был настолько чужд, что она почти сразу после этого вспомнила Господина Ваирака, странного белого духа из оранжереи и господина Исхедиара. Ведь никто из них не опроверг слов Ирреса.

«Верно, Ирресашау не любит лгать, — пошёл на попятную гость. — Но как же он обожает не договаривать. Умалчивать. Знаешь, что он сделал с Истариданом? Знаешь, как отомстил ему?»

Лирка подумала о правящей семье Великого Хоётора.

«Надо же, он осмелел, — елейно пропел дух. — Но разве он сделал только это?»

За гонениями на чёрных медведей в Хоёторе тоже наверняка стоял он.

«Умная, умная девочка! А ещё он уничтожал всё, что пытался сотворить Истаридан. Войны двух Солнц сотрясали Хоётор веками. Тебе ведь не нравится нынешний Хоётор, верно? А ведь это Ирресашау сделал его таким».

Тоскливая горечь сжала сердце. Лирка не сомневалась, что Иррес в прошлом совершил громадные, непростительные ошибки.

Но перекладывать всю вину только на него… Где же были остальные?

«Мы безумны! — елейность сменилась испуганной истеричностью. — Наш разум не принадлежит нам, мы не понимаем, что творим, мы…»

Как у той самой женщины, у безумных есть оправдание. А можно ли верить тем, у кого есть оправдание?

«Змея! — с ненавистью прошипел гость. — Сдохни в муках и верни мне ключ! Я ещё посмеюсь над тобой, когда ты будешь страдать и истекать кровью по вине Ирресашау! Вот увидишь, ты умрёшь из-за него!»

Голос смолк, и снедавшая Лирку тревога тоже стихла.

Но от гадких слов духа остался осадок, и на душе стало неспокойно.

— Осторожнее, осторожнее, Шау, — молил Истаридан, — у него очень нежные лепестки. Смотри, какие хрупкие… ломкие…

Зачарованный новой жизнью Ирресашау едва ощутимо провёл когтем по чашечке цветка. Жёлтая пыльца осела на блестящей чёрной поверхности, и дух легонько провёл пальцем по щеке Истаридана, оставляя на ней жёлтый след. Слегка розоватые глаза друга восторженно расширились, и он аккуратно, боясь стряхнуть пыльцу, коснулся своей щеки.

— Чудо, — едва слышно выдохнул Истаридан. — Она осядет в центр цветка, и вот здесь, — тонкий длинный палец коснулся пестика, — появятся семена. А из них много-много новых цветов! Этот цветок умрёт, но появится множество других. Удивительное явление жизни! Она исчезает и появляется. Умирает, но продолжает жить.

Цветок с розовыми как глаза Истаридана лепестками безмятежно покачивался между ними, вскинув свою головку к небу, к сияющему солнцу. Ирресашау смотрел на своего нежного и тонкого друга и думал, что Старидан сам похож на цветок и нёс в себе хрупкую жизнь. Словно подтверждая его мысли, друг провёл белым пальцем по слегка пожелтевшему листу, и тот вмиг налился свежей зеленью, расправился и упруго затрепетал на ветру.

Над головами загромыхал гром. Бог и дух одновременно подняли глаза к небу и уставились на тяжело плывущие тучи. В последнее время здесь, над прекрасной равниной к северу от Вархаварских гор [1] , постоянно шли дожди. Чанвашар [2] и Айвасарита [3] всё чаще ссорились, и их гнев изливался на земли смертных дождями и сухими, знойными ветрами. Сарита уверяла, что ливни — это отражение её печали от ссор с Чаном, а зной — отражение гнева Чанвашара, ибо он и мог только злиться. Родители не вложили в него ни капли сочувствия и понимания к чужим страданиям.