А втягиваться-то как-то надо, назад уже не повертаешь.

— А вот ты как грамоте учился? — спросил Ёрих.

Вехна аж глаза вытаращил. Вредитель смутился, скулы свекольно заалели.

— Я тут Нария попросил самому простому научить, но учитель из него откровенно сволочной! Ворчит, придирается… И не тупой я! Просто… ну, зачем мне это нужно-то было в прошлом? Да незачем! А тут… это не ножом махать и кулаками вражьи морды бить. Му̀скула, — оборотень постучал пальцем себя по виску, — другая работает! Я вот буковки эти все до единой запомнил. Память-то у меня ого-го-го!

Память у Ёриха действительно завидная. Карты запоминал слёта! Вместе с названиями, которые читать не умел. Потом на земле веточкой карябал для грамотных, но менее памятливых. Да он как-то раз смог зарисовать — записыванием всё же назвать его неровные мазюкания язык не поворачивался — длиннющую надпись, которую они с Нарием обнаружили на стене храма в землях нотасайцев. Расшифровать её, правда, не смогли, так что, может, Ёрих не так уж хорошо её и запомнил.

— Всякие эти финтилюшки тоже, — вредитель черканул в воздухе пальцем.

Вехна решил, что он про всякие черты, которыми слова друг от друга отделяли. В них он не разбирался. Точки вполне хватало, а остальное — явное излишество, придуманное оборотнями, которым силу ума некуда было девать.

— Но вот как их между собой вязать… — Ёрих обрисовал ладонями круг. — Вот тут сложность. Да и как несложно⁈ Вот он мне говорит: «В южносалейском тридцать пять звуков и тридцать три буквы…»

— Ну… да… — Вехна оторопело заморгал. Его-то отец в детстве грамоте учил. И Вехна ни разу не задумался, что букв меньше, чем… Да он и не знал! — А как так?

— Вот! — Ёрих ткнул в него пальцем. — Как их тридцать пять, если их больше!

Лекарь почувствовал, что окончательно запутался.

— Уже когда поёшь, из горла̀ может и такой звук вылезти, и такой… и всякий, какого и не придумаешь!

— Чё-то ты сложности какие-то измышляешь…

— Я не измышляю! — обиделся Ёрих. — Это у тебя слуха нет, потому и поёшь ты… — вредитель сказал, как лекарь поёт, и тут уж слегка обиделся Вехна.

Но пел Ёрих действительно неплохо. Лучше него только Мхян голосил, но у того ещё горло мясом не обросло и песнь выходила чистая, как из хрусталя сделанная. Лирка тоже приятно пела, но из неё и слово-то не всегда вытянешь, не то что песню. Вехна и знал только потому, что магичка как-то колыбельную мурлыкала раненому Ёриху, пока тот в бреду метался.

— Дрянной из Нария учитель! — вредитель решительно рубанул рукой воздух. — Как ответить не знает, а тупой я!

— Так, мож, найти этого… как его… ну, мастера по грамотности? Такого, какой взрослых учит. О! Лирка ж не дитём грамоте училась. Ты её спроси. Она и южносалейский, и северосалейский знает.

— К северному даже подступать не буду! — решительно отмахнулся Ёрих. — В этих бы плетениях разобраться… Ей-боги, то ещё кружево! Я тут сообразил, что вот бабам, когда их вышивать и вязания всякие плести научают, превосходство в руки перед нами, мужиками, дают. Их тонкому и путанному учат, а нас… Иди во двор дрова колоть!

— Ну уж надумываешь! — нахмурился Вехна.

— Эти благородные почему такие спесивые? — не унимался рыжий, и лекарь понял, что они наконец подошли к тому, что на самом деле беспокоило Ёриха. — Да от того, что их с малолетства и тонкому, и… не тонкому учат. Потому они и в летах сложное схватывать могут. И смотрят на нас, не наученных, с высока.

С Нарием, что ль, опять поцапался?

— А начнёшь вопросами сыпать по заученному, а они глубины и не знают! Ибо по малолетству и не интересовались, а в годах и мысли не возникло. И кто тут тогда умнее? Они или я? Я-то вон сколько всего вижу! У меня вопросов тьма! И я знать хочу!

— А Нарий ответить не может?

Ёрих умолк. Пожевал губами и всё же сказал:

— Да нет, отвечает. Он у нас умнющий, кучу всего знает.

Значит, дело не в Нарии.

— Только раздражённый в последнее время. Ты ж его знаешь, нервы у него тонкие.

Вехна фыркнул от смеха, и Ёрих обиженно на него посмотрел.

— Тут не смеяться надо, а сочувствовать. Представь, как ему тяжко живётся. Я вот тут думаю… — вредитель смялся, осёкся, — о многом думаю. А ты представь сколько мыслей в его умной голове и с его тонкими нервами! Рвут, скляды! Чудится мне, — Ёрих понизил голос и приблизился к Вехне, — это из-за его бывших родственников.

— Опять приезжал кто? — лекарь нахмурился.

На следующее утро после бала Нария на улицах города отловил то ли кузен, то ли дядя. И как только время службы узнали и перехватить сумели? Сюда-то сунуться не смели. Нарий был в компании Исешки, которого в одиночку сейчас никуда не пускали (вдруг история с амулетом даст о себе знать). Исешка-то мешать разговору не стал, отошёл. Но родич Нария так звонко шипел, что он поневоле многое услышал. И про то, как Нарий опозорил семью Шолый, какой подлостью ответил, что он-де неблагодарный птенец и ещё за всё ответит.

— Не знаю, — честно ответил Ёрих. — Они и письмом могли душу отравить. Грамотеи… У Нария с ними вообще история такая… — рыжий осмотрелся, убедился, что рассказанное не станет достоянием чужих ушей. — Я, пока жил там у них, против воли узнал, чего это он подался на границу. Да ещё и от поддержки семейной отказался. Право, никогда его не понимал! Родился в золоте, ел всё с маслом, от холода и нужды не мучился и взял чего-то на семью обиделся. Тоже думал, что неблагодарный. Подозревал, что по молодости удила закусил по какой-нибудь мелочи и упылил, думая, что маменька и папенька локти от досады кусать будут. А тут мы с ним приехали… Ну ладно я! Я к себе иного отношения и не ждал. Мало ли повидал благородных? А они к сыну родному после долгой разлуки и сразу: позор семьи, неблагодарный мальчишка… Вот Исешка пересказывал, что Нарию этот кузен-дядя сказал, и я ничего нового не услышал. Ни одного тёплого слова! И ладно бы, может там обида у них взыграла. Но и глаза холодные и злые! Будто он им неродной вовсе. Даже Лирка, когда злится, — Вехна поёжился, — видно всё же, что злится она на нас из чувств! У неё всё горит! А эти словно из долга отчитывают. Холодина… бр-р-р, — Ёрих зябко повёл плечами. — Наш Нарий рядом с ними тёплый парень! Я аж после этого на него иначе смотреть начал. Ну, характер у него местами паскудный, но мораль за душой имеет и поступать старается правильно. А те себя выше закона и морали ставят. Не зря всё ж высокородными называют. Больно высоко себя ставят!

— А случилось-то что? — оборвал его возмущения Вехна.

Ёрих ещё раз осмотрелся.

— Мне Нарий сам никогда прямо об этом не говорил. В семье Шолый воспитанница была, девчушка-сирота из знатной семьи с хорошим наследством. Её и взяли с намерением потом в семье Шолый оставить. Вместе с наследством. И когда Нарий на неё глаз положил, а та ему взаимностью ответила, противиться никто не стал, объявили о помолвке и начали готовиться к свадьбе. А у сарена Шолыя сынок, наследник его… горе рода!.. с Нарием всегда на ножах был. Наш Нарий таких типов не переваривает. Ну, тех, кто только пьёт, балагурит, с бабами… Пользы от него никакой, один расход семье, но в жопу все дуют. Кроме Нария, отчего кузен его, видать, и невзлюбил. Короче, он сказал, что сам положил глаз на эту сиротку, и родичи всё переиграли и отдали девку ему.

— Да быть не может⁈ — поразился Вехна.

Слышал он многое о порядках в знатных семьях, но чтобы вот так уже сговоренную девку другому… Вехна мог себе представить такое, только если жених помер или нечистым делом себя замарал. Хотя… Припомнил он случай, как в одной деревушке уже сговоренную девку отдали за сына старосты.

— Нария тогда услали якобы по делам семьи. Он возвращается, а всё! Уже ожененные! — Ёрих развёл руками.

— А девка-то чего? Вроде не какая-то безмолвная сирота, с деньгами!

— Я считаю, хвостом мотнула, — заявил Ёрих. — Но Нарий запретил плохо про неё говорить. Сам ничего не рассказывает, всё из чужих уст, но ничего прояснять не хочет. Как тут иначе про неё думать? Он-то говорит, что она из чувства долга, мол, Шолые её воспитали… Видел я её издали. Красивущая! Тонкая как лоза, глазища на пол-лица и волосы как облако золотое до самой талии. Печальная, правда. Но как тут радостной быть, когда муж по бабам ходит, а тебя ни в грош не ставит? Ребетёнка ей заделал — девку — и пошёл кутить дальше. Сареном станет, весь род по миру пустит.