Зубов, которому пьющие вокруг люди доставляли едва ли не физическое страдание, не выдержал дольше часа.

– Не могу больше, – шепнул он мне. – Ещё чуть‑чуть – и не выдержу. Хоть каплю выпью и точно уйду в загул. А мне в столицу хочется! Мишань, придётся тебе за двоих отдуваться.

Сказав Шешовскому, что приболел, он сбежал к себе в комнату. А я остался в обществе весёлой компании кутил.

«Ты чего рожу такую кислую сделал? – проснулся Захребетник и с интересом стал осматриваться вокруг. – Самое же веселье началось».

«Вот кому нравится, тот пусть и веселится. А мне эта компания не очень по душе».

«Да ты просто сноб, – фыркнул он, – и не умеешь радоваться жизни. Ну, тогда извини, отдыхать буду я».

Он перехватил управление и стал вливаться в общество.

Скажу честно, воспоминания этого вечера слиплись у меня в один цветной ком. В котором хлопали пробки из бутылок с шампанским, разудалые голоса орали песни, звенели фужеры и бухали выстрелы. Нет, я вовсе не против развлечений, и когда учился в университете, никогда не пропускал студенческие пирушки. Но Шешовский вечер уделывал их одной левой. Кажется, ближе к полуночи кто‑то привёз то ли певичек, то ли танцовщиц. В саду устроили импровизированный тир, стреляя из пистолетов по пустым бутылкам. Потом стреляли по полным – требовалось откалывать горлышко вместе с пробкой. Промазавшие, а таких было большинство, пили штрафную. В это время в доме играли в карты, танцевали с девицами и спорили о политике.

Во всём этом самое деятельное участие принимал Захребетник. Он был везде. Танцы? Он уже выделывает коленца. Стрельба? Он в первых рядах. Карты? Сначала он продул сто рублей, а потом выиграл их обратно. При этом он умудрялся почти не пить, но у него и своей дури хватало. Когда небо стало светлеть, все гости Шешовского считали его, то есть меня, своим хорошим знакомым и душой компании. И, прощаясь, долго жали ему руку и требовали обязательно быть завтра, чтобы продолжить с новыми силами.

Проснулся я с головной болью и слегка опухшим лицом. Спустился на первый этаж и обнаружил в столовой Зубова, печально пьющего чай в одиночестве.

– Мы съезжаем, Мишань, – заявил он. – Сейчас позавтракаем и будем искать другое жильё.

– Шешовский на нас обиделся и выгоняет?

– Нет, с чего бы это. Но я так долго не протяну, – вздохнул поручик. – Всю ночь слушал, как вы тут веселитесь. Сил моих нет! Если буду слушать это каждый раз, то сорвусь, и никакой столицы мне не видать.

– Тогда съезжаем. Ты только поговори с Шешовским, чтобы на нас не обижался.

– Да он даже и не заметит, – махнул рукой Зубов. – Давай завтракай и поедем.

К счастью, нам с Зубовым повезло. Мажордом Шешовского, видимо, слышавший наш разговор, подсказал сдающуюся квартиру в паре кварталов от особняка. Три комнаты: две спальни и столовая, отлично подходящие для двух холостяков. Все удобства, завтраки с ужинами и не слишком задранная цена. Так что уже после обеда мы с Зубовым обрели новое пристанище. И только Захребетник ворчал, что я не умею жить весело и лишил его шикарных вечеринок.

Утром Зубов, по своему обыкновению, дрых, а я, позавтракав, отправился на службу.

Переехали мы весьма удачно ещё и в плане расположения квартиры: дорога до Коллегии существенно сократилась. И за завтраком мне не приходилось больше толкаться, высматривая место за столом, я сразу договорился с хозяином, что кухарка будет подавать завтрак к восьми утра.

Шагая на службу, я размышлял о том, что выходить из дома можно будет позже на десять, а то и на двадцать минут! Воистину, что ни делается, всё к лучшему.

«Ты особо‑то не радуйся, – вмешался в мои радужные мысли Захребетник. – Зубов скоро в столицу подастся, а в одного ты такую квартиру не потянешь».

«Ничего! Зубов в столицу подаётся с того момента, как мы познакомились. Неизвестно, на сколько ещё у него этот вопрос затянется, запросто может быть, что на полгода. А к тому времени, глядишь, и у меня обстоятельства изменятся. Иван Карлович говорил о компенсации за поместье. Да и вообще – я в Туле всего два месяца, а сколько событий за это время произошло?»

«Ты здесь уже почти три месяца, – огорошил меня Захребетник. – Лето, если что, заканчивается. Осень скоро».

«Н‑да. И правда… Надо же, как время летит».

«Вот именно, – припечатал Захребетник. – А от тебя, между прочим, Корш ждёт ответа по малахириуму».

«Да помню я! Можно подумать, сам этого ответа не жду…»

Войдя в кабинет, первым делом я поблагодарил Мефодия за то, что любезно выделил мне два дня на переезд. Мефодий благосклонно улыбнулся и сообщил, что ничего важного за это время не происходило, Сильвестр Аполлонович обо мне не спрашивал.

«Так потому не спрашивал, что не появлялся здесь, – ухмыльнулся Захребетник. – Видать, ревизии ждать перестал, расслабился… Ну да это мы, если понадобится, быстро исправим».

Мефодий захлопотал над примусом, а я открыл блокнот, в котором конспектировал записи Розалии Сигизмундовны, и принялся их изучать.

Через некоторое время я услышал перепалку в коридоре. Выглянув, увидел уборщицу Серафиму Кузьминичну. Она распекала Саратовцева. Тот пытался прорваться на рабочее место, но никакого другого пути, кроме как по помытому, не существовало.

У меня давно сложилось впечатление, что все дороги в Коллегии пролегают исключительно по мокрым полам, а Серафима Кузьминична в предыдущей жизни была сфинксом, преграждающим путь. Загадку, правда, она знала всего одну: «Куда по помытому⁈», но это достойную труженицу не смущало. Какой бы ответ ни дал путешественник, в понимании Серафимы Кузьминичны он был заведомо неправильным.

– Серафима Кузьминична! – окликнул я.

Уборщица обернулась. Саратовцев, не будь дурак, тут же прошмыгнул мимо. Он в несколько прыжков добежал до кабинета, благодарно хлопнул меня по плечу и скрылся за дверью.

– Чего вам? – громыхнула Серафима Кузьминична.

Рога из платка над её лбом нацелились на меня.

– Да, в общем‑то, ничего серьёзного. Слышал, что у вас скоро день ангела, и хочу преподнести небольшой подарок.

Я протянул уборщице свёрток из красивой упаковочной бумаги.

– Это чего это? – настороженно спросила Серафима Кузьминична. Надорвала свёрток и вытащила плитку шоколада. Недоверчиво посмотрела на упаковку. – Неужто абрикосовский?

– Он самый. Надеюсь, вам понравится.

– Да ещё бы такой шоколад не понравился. – Серафима Кузьминична заулыбалась. У неё как будто даже рога подобрели, торчали уже не так грозно. – Спасибо, ваше благородие! А только именины у меня аж через две недели.

– Ничего. Я решил, что поздравлю заранее. Вдруг меня в нужный день на службе не окажется.

– Экий вы хитрец, Михаил Дмитриевич, – уборщица погрозила пальцем. – Но приятно, чего уж. Дай вам бог здоровья.

– И вам.

Я бесстрашно шагнул прямо на мокрый пол, пошёл по коридору дальше и не получил вслед замечаний. Только когда уже добрался до лестницы, Серафима Кузьминична что‑то сказала.

Я обернулся.

– Не расслышал, простите?

– Я говорю, мыши тут по ночам здоровые шастают, – повторила Серафима Кузьминична, пристально глядя на меня. – Третьего дня вечером в архиве шуровали.

– Да что вы? – удивился я. – Не может быть.

– Истинная правда.

– Я как раз направляюсь в архив. Сообщу Розалии Сигизмундовне про мышей.

– Сообщите‑сообщите. Вот уж она обрадуется.

Серафима Кузьминична проводила меня взглядом.

«Интересная особа, – буркнул Захребетник. – Вот и пойми – случайно она про мышей проговорилась, или как?»

«Да уж, – задумчиво отозвался я. – Чрезвычайно интересная. Любит и ценит абрикосовский шоколад».

«А что тут такого? Ну, любит…»

«Да в общем‑то ничего такого, за исключением того, что Абрикосов – поставщик двора государя. Не думал, что простой уборщице по карману такие лакомства».