– Что‑о⁈ – взревел Захребетник.

Он и был‑то не в лучшем настроении, а слова «безопасный счёт» взъярили так, что Захребетник буквально вырвал у меня управление.

Он подскочил к Шамаханской и подбросил её к потолку. Она треснулась о него спиной и заголосила как резаная. Поймав мошенницу, Захребетник схватил её за горло.

– Не сметь! – попытался было возразить Николай Теодорович.

Он даже начал приподниматься. Но Захребетник, недолго думая и не выпуская из кулака ворот платья Шамаханской, ударом другого кулака отправил Зубова‑старшего в нокаут.

Николай Теодорович плюхнулся обратно в кресло и повалился головой на стол. Обалдевший управляющий побледнел, пригнулся и попытался спрятаться за письменным прибором.

– Ираида Кунц, вы арестованы, – объявил Шамаханской я. Приказал управляющему: – Вызывайте полицию. Я – служащий Государевой Коллегии. А эта женщина – мошенница. У неё в саквояже лежат драгоценности, украденные из дома барона Дальвига, и приворотное средство, которым она вот уже год опаивает господина Зубова.

– Что вы такое говорите? – Шамаханская задёргалась в моих руках. – Не смейте! Я буду жаловаться! Я не знаю никакой Ираиды!

– Ничего, – успокоил я. – Зато семейство барона Дальвига знает её очень хорошо. И предъявить обвинение уж точно не откажется.

Драгоценности, найденные в саквояже Шамаханской, мы с Норд сверили со списком, который передал Ловчинский. За исключением нескольких перстней и пары серёг, всё было на месте.

– Пропажу обнаружили слишком быстро, Шамаханская не успела продать самое ценное, – объяснил Норд я. – Уехала в глушь, чтобы выждать время, а тут весьма удачно подвернулся под руку Николай Теодорович. Из ингредиентов, которые мы нашли в саквояже, можно приготовить зелье, имеющее накопительный эффект. Действуя в связке с ментальными манипуляциями, оно постепенно привязывает человека к тому, кто им управляет. Лишает собственной воли, приучает доверять манипулятору. После того как мошенница забрала бы деньги Николая Теодоровича, самого его, полагаю, она бы бросила на постоялом дворе где‑нибудь подальше отсюда.

– Н‑да, – сказал Ловчинский. – Умеешь ты, Миша, приключения находить.

Володя прибыл по моему вызову вместе с людьми Щеглова. Норд раздувалась от гордости и рассказывала, как она разоблачила преступницу. Ловчинский, который уже слышал от меня о гипнотическом сборе ягод, ухмылялся.

– С папенькой‑то зубовским что теперь будет? – спросил он перед тем, как сесть в карету, чтобы сопровождать арестованную. – Его, быть может, в больницу отвезти?

– Не надо, – заверил Захребетник. – Сами справимся.

Очухавшись после нокаута, зубовский папенька заснул и проспал двое суток кряду.

Когда он вышел из своей спальни, в доме не было уже ни Ловчинского, ни Норд, ни Шамаханской. Мы с Зубовым и детьми сидели в столовой.

– Гришка⁈ – изумился Николай Теодорович. – А я и не слыхал, как ты приехал. Ну, здравствуй, дорогой! Наконец‑то время нашёл навестить старого отца.

Он стиснул сына в объятиях.

– Э‑э‑э, – начал обалдевший Зубов, но я поспешил вмешаться.

– Здравствуйте, Николай Теодорович, рад знакомству! Я много о вас слышал от Григория. Меня зовут Михаил Дмитриевич Скуратов, а это мои приёмные дети.

Я представил Луку и Леночку. Зубов‑старший расплылся в улыбке.

– Дети – это хорошо! Это очень правильно, что вы их сюда привезли, детям в деревне благодать. Верно я говорю, маленькая королевна? – Он присел на корточки перед Леночкой. – Сейчас я Федоре Степановне скажу, чтобы велела кухарке самое лучшее пирожное для тебя приготовить! А с тобой мы рыбу удить пойдём, – пообещал он Луке. – Яков, чего стоишь? А ну‑ка беги удочки налаживать.

Когда Николай Теодорович и дети возвращались с реки, Леночка ехала у Зубова‑старшего на закорках. Его рыжие спутанные космы украшал венок из одуванчиков. Лука размахивал ведёрком с уловом и что‑то взахлёб рассказывал. Николай Теодорович с неподдельным интересом слушал.

Стол к обеду по распоряжению Григория накрыли как положено: рассольник на говяжьем бульоне, пирожки, телячьи отбивные. Николай Теодорович сел на своё место и вдруг нахмурился.

– А графинчик где? – возмущённо спросил он. – Чарка перед горячим – святое дело. Почему не поставили?

Зубов прослезился, бросился к отцу и порывисто его обнял.

– Папенька! – воскликнул он, утирая слёзы. – Здоров, слава тебе господи!

– Здоров, конечно, – растроганно прогудел Николай Теодорович. – Сын приехал, да друга привёз, да детишек таких чудесных – разве же можно хворать?

Стоит ли говорить, что к вечеру Николая Теодоровича дети называли «дедом Колей» и до конца нашего с Зубовым отпуска от него не отходили.

Николай Теодорович качал их на качелях, играл в жмурки и прятки, перезнакомил с детьми соседей, ездил к ним в гости и принимал у себя.

О том, что в доме когда‑то присутствовала Шамаханская, никто из домашних по моему наущению не вспоминал. А Николай Теодорович о присутствии в своей жизни невесты, судя по всему, сам забыл напрочь. Однажды я увидел, как он, разыскав Федору Степановну, протянул ей чёрную шёлковую ленту.

– Вот, в спальне на полу нашёл. Это что за пакость? Откуда взялась?

– Приберём, барин, – не моргнув глазом, заверила экономка. – Не волнуйтесь! Должно быть, прислуга обронила.

Когда я объявил, что отпуск у меня и Зубова заканчивается, завтра мы уезжаем в Москву, Леночка ударилась в слёзы. Лука держался, но и у него кривились губы.

– А можно будет ещё сюда приехать? – умоляюще глядя мне в глаза, спросил Лука.

Ответить я не успел: в гостиную ворвался Николай Теодорович.

– Вот что я вам скажу, Михаил Дмитриевич, – воинственно взмахнув рукой, объявил он. – Нечего делать детишкам в этих ваших кадетских корпусах! Там, говоря по правде, и зимой‑то делать нечего, одна муштра да казённый харч, а уж летом подавно. Духота, пыль; ни поиграть, ни побегать. Одним словом, как угодно, а детишек мы вам не отдадим.

Николай Теодорович переглянулся с Федорой Степановной. Она, скрестив на груди руки, встала у двери.

– Папенька, ну что вы, в самом деле, – попытался вмешаться Зубов. – Как же это можно чужих детей не отдавать?

– Да какие же они нам чужие, ежели Михаил Дмитриевич твой лучший друг? – возмутился Николай Теодорович.

А Федора Степановна громогласно протрубила:

– И очень даже можно не отдавать! Сын моей крестницы учится в корпусе, его на каникулы отпускают домой. Даже на Рождество, а уж на лето вовсе.

– У нас отпускают на каникулы, – поспешно подтвердил Лука.

– Можно нам остаться с дедом Колей? – Леночка бросилась ко мне. – Ну, пожалуйста!

Я улыбнулся.

– Даже если бы я и хотел, против такого дружного напора не устоял бы.

– Ура‑а!!! – закричал Лука и кинулся меня обнимать.

Мы договорились, что Лука каждую неделю будет писать мне письма и подробно рассказывать, как у них дела. А Зубов и я, как только выкроим время, нагрянем в гости.

Рощин и Мария Кирилловна приехали нас провожать. Рощин долго жал мне руку и желал счастливой дороги. А на Зубова нет‑нет да косился и успокоился лишь тогда, когда Григорий сел в автомобиль. Любовь любовью, боярство боярством, но конкурента в лице бравого гусара Рощин, видимо, всё же опасался.

– В Москву! – мечтательно объявил Зубов, когда мы тронулись. – Тут у папеньки хорошо, конечно, особенно после того, как змеюку эту выперли, однако я и по нашей квартире соскучился. А ты?

– Есть такое, – подтвердил я. – Вот только едем мы пока не в Москву.