– Вы бы, ваше благородие, лучше моего адвоката вызвали, чем время на бесполезные разговоры терять.

– Тшш!

Захребетник приложил палец к губам. И продолжил смотреть на Сидорова пронизывающим взглядом в полном молчании. Купец сначала ухмылялся, потом стал нервно сопеть и заёрзал на стуле. А Захребетник продолжал разглядывать его. Словно мясник свежую тушу перед разделкой.

– Вы, Афанасий Лукич, – наконец прервал он молчание, – неверно понимаете ситуацию.

– Вот как?

– Да, милейший, именно так. Буду с вами предельно откровенен. Мне нет дела, отправитесь вы на каторгу или нет. А вот имя поставщика нефрита меня интересует чрезвычайно. И вы его скажете, хотите этого или нет.

– В самом деле? – Купец хмыкнул.

– Даже не сомневайтесь. Если не сейчас, то чуть позже, когда вас отпустят под залог. Я приду, как сегодня ночью, и буду спрашивать. Уж поверьте, я нашёл вас однажды, найду и второй раз. У меня, знаете ли, нюх на таких, как вы. Вот только боюсь, вы не переживёте моего нового визита.

– Вы не посмеете меня тронуть!

– Что вы, милейший, я к вам и пальцем не прикоснусь. Зато медведь – да.

– К‑какой медведь?

– Шатун. – Захребетник говорил без тени улыбки самым серьёзным тоном. – Снег только выпал, он ещё не заснул и забрёл в город. И случайно заглянул к вам в гости. Ну и обглодал вам какую‑нибудь часть тела.

После этих слов Захребетник оскалился. В этот момент я почувствовал, что у меня во рту три ряда острых длинных зубов, скорее акульих, чем медвежьих. Зеркала в кабинете не было, и я не мог увидеть, как это выглядело. Зато эту жуткую картину прекрасно разглядел Сидоров. Он стал белый, как полотно, выпучил глаза и принялся истово креститься.

– Об‑б‑б‑боротень! – просипел он.

– Сначала, к примеру, ногу съест, – глумился Захребетник. – А когда вы всё расскажете, то лицо обглодает. Чтобы вы жаловаться на бедного медведя не пошли. Не любит он ябед, ох, не любит!

– В‑в‑ваше б‑б‑б‑благородие, не н‑н‑надо! Всё расскажу как на духу!

Он сполз со стула, бухнулся на колени и стал кланяться, ударяясь лбом об пол.

– Отец родной, пощади! Не губи душу грешную, не хотел тебя, Хозяина, обидеть! Не знал, что ты это!

– Сядь, – резко приказал Захребетник.

Купец чуть ли не прыжком вернулся на стул и вместе с ним отодвинулся подальше. В этот момент дверь отворилась, и в кабинет вошли Щеглов с Колобковым. Сидоров обернулся и посмотрел на них как на спасителей.

– Каюсь! – чуть ли не выкрикнул он. – Осознал и готов во всём признаться! Умоляю, выслушайте меня!

Щеглов будто и не удивился такому повороту. А вот Колобков косился на меня с любопытством, качал головой, но вопросов не задавал.

Следующие полчаса Сидоров в подробностях рассказывал, как с ним связался некто Лепехин, предложивший купить нефрит по весьма выгодной цене. Купец, почуяв выгоду, брал его два раза, и никаких проблем не было, кроме вчерашнего инцидента. А Лепехин в последнюю их встречу начал предлагать не только брать для себя, но и искать новых клиентов, обещая немалый процент.

Когда купец рассказал всё, что мог, и его увели, Щеглов выглядел как довольный кот, объевшийся сметаны. Он аккуратно сложил листы с протоколом допроса и пообещал нам:

– Найдём этого Лепехина. Приметы есть, где бывал, знаем, так что отыщем и арестуем.

– Только будьте добры, Глеб Егорович, на задержание пригласить нас. А то нефрит такая вещь…

– Знаю, знаю, – поморщился Щеглов, – не надо напоминать. Приглашу обязательно, через пару дней будьте готовы.

Мы попрощались с ним и покинули логово сыскной полиции.

– Знаете, Михаил, – уже на улице вздохнул Колобков, – что‑то нет у меня желания возвращаться в управление. Добро бы дела делать, а так придётся заниматься бессмысленным переездом. Как вы смотрите на то, чтобы немного прогуляться, пообедать где‑нибудь и поехать по домам?

Я на предложение смотрел исключительно положительно, и мы так и сделали.

Шагая на службу следующим утром, я ожидал чего угодно. Например, сообщения о том, что рабочий день мне следует начать с перетаскивания документов и личных вещей на пятый этаж.

Однако ничего не изменилось. Наш кабинет находился на прежнем месте, а Цаплин, как всегда по утрам, сидел у себя за столом.

– Доброе утро, Миша, – приветствовал он меня. – Чайку?

– Доброе утро. Благодарю, не откажусь. Что‑то не похоже, Игорь Владимирович, что вы готовитесь к переезду.

– Увы мне. – Цаплин вздохнул. – И рад бы поддержать эту великолепную новаторскую инициативу, но ничего не попишешь. Для оптимального функционирования приборов, которыми я пользуюсь, в кабинете нужно поддерживать определённый магический фон. А он довольно специфичен, абы где не создашь. Это можно сделать только в строго определённом месте.

– Да что вы говорите? – заинтересовался я.

– Именно, Миша, именно! Взгляните сами. Вот, к примеру, изоляционная камера для создания магического вакуума. – Цаплин махнул рукой в сторону стеклянного куба, напоминающего небольшой аквариум, он стоял на длинном металлическом столе среди прочих приборов. – Для чёткой работы камере необходима идеально ровная поверхность. Или магический спектрометр? Малейшее колебание поля, и все измерения пойдут коту под хвост! – Цаплин указал на прибор, похожий на весы, с большим циферблатом внизу и свинцовой тарелкой сверху. Тарелка была накрыта хрустальным колпаком. – Здесь у меня всё подготовлено, всё выверено. А в любом другом месте ни один прибор не будет работать должным образом.

– Вот как?

– Конечно. Иван Иванович изволили в этом усомниться. Мне пришлось подняться вместе с ним на пятый этаж, туда, где его высокородие предполагали обустроить наш новый кабинет. Я взял с собой камеру, спектрометр. И, разумеется, приборы продемонстрировали полную несостоятельность! Взгляните сами.

Цаплин повёл рукой в сторону приборов.

И тут же вакуумная камера с одного бока приподнялась над столом, завалившись на сторону, а стрелка на циферблате спектрометра начала мелко дрожать. Колпак над свинцовой тарелкой зазвенел – тонко и противно, как бывает, когда водишь пальцем по краю бокала.

– И это даже без нагрузки! – вздохнул Цаплин. – Вообразите только, как будут вести себя приборы, если попытаться использовать их по назначению.

– Воображаю. Я бы и минуты этого звона не выдержал.

– Увы! Иван Иванович сказал то же самое. – Цаплин обескуражено развёл руками. – Его высокородие расстроились, конечно, но вынуждены были согласиться с тем, что перевозить лабораторию в другое место не стоит. А посему, сколь велико бы ни было наше желание работать лучше и эффективнее, исходить придётся из существующих реалий. Мы не переезжаем, Миша. Остаёмся здесь.

– Слава тебе господи. Остановите звон, Игорь Владимирович, будьте добры. У меня сейчас мозжечок лопнет.

– Ох, простите!

Цаплин повёл рукой. Звон прекратился, стрелка спектрометра перестала дрожать. Вакуумная камера вернулась в прежнее положение и застыла на столе.

А в кабинет влетел запыхавшийся Ловчинский. Огляделся по сторонам и сделал тот же вывод, что и я.

– Добрейшего утра всем! Что, Игорь, отбился? Обойдёмся без переезда?

– Здравствуйте, Володя, – кивнул Цаплин. – Что значит «отбился»? За кого вы меня принимаете? Я всего лишь наглядно продемонстрировал Ивану Ивановичу, что магические приборы – штука чрезвычайно тонкая и капризная.

– Браво! – Ловчинский поаплодировал. – А что там с уплотнением? Я, быть может, невнимательно смотрю, но как‑то незаметно, чтобы к нам на этаж кого‑то переселяли.

– Да куда же нас уплотнять? – удивился Цаплин. – Я напомнил Ивану Ивановичу, что, согласно его распоряжению, заказал в канцелярии новые шкафы для документов. Михаил Дмитриевич расставит в них дела, отметив флажками. Я предполагаю разместить эти шкафы в соседнем кабинете. А если нас уплотнят, где же мы поставим шкафы?