Старуха скривила рот и отбросила одеяло.

– Узнал. Умный, значит. – Глаза её налились тьмой. – Только дурак.

Она зашипела, широко разевая рот. На наших глазах зубы её вытягивались и заострялись, а язык стал раздвоенный, как у змеи.

– Пха!

Ведьма выдохнула в мою сторону облако чёрного тумана. Скажу честно, что от одного его вида на меня обрушился ужас. Захотелось бежать оттуда, зажимая уши руками, чтобы не слышать шипения ведьмы.

«Спокойно, Миша. Ничего она нам сделать не может, я тебе гарантирую. Это всего лишь чары старой дуры».

Захребетник шагнул вперёд и сунул в чёрное облако пылающую руку. И оно тут же рассеялось, будто туман на солнце.

– Пугаешь, старая? Так я не из пугливых, да и ответить могу.

Огонь с ладони Захребетника прыгнул на кровать и весело заплясал вокруг старухи.

– Ш‑ш‑ш‑ш!

Ведьма зашипела, замотала головой и вдруг прыгнула через огонь в сторону. Приземлилась, как кошка, на четвереньки и побежала к окну.

«Уйдёт!»

«От меня – нет».

Огонь с руки Захребетника ударил в окна, и стёкла запылали ярким пламенем.

– Ш‑ш‑ш‑ш!

Ведьма заскользила по паркету, оставляя ногтями длинные царапины. С заносом повернула и побежала в дальний угол. Словно собиралась удариться в него с разгона. Ага, как же! Ловко перебирая руками и ногами, ведьма перескочила на стену и побежала вверх, будто огромный тараканище.

– Стоять!

Бум!

Захребетник швырнул в неё огнём. Ведьма уклонилась и продолжила карабкаться вверх.

Бум! Бум! Бум!

Уже под самым потолком Захребетник достал её. Закричав, ведьма сверзилась на пол. Грохнулась спиной, тотчас перевернулась и попыталась снова уползти по стене.

– Да вот сейчас!

Скакнув через всю комнату, Захребетник схватил старуху за загривок и поднял на вытянутой руке. Ведьма извивалась так, словно в её теле костей не было с рождения. Пыталась плеваться, шипела и размахивала руками с чёрными когтями. От благообразной старушки, которую я переводил через дорогу, не осталось и следа.

– А ну, хватит!

Захребетник так её тряхнул, что ведьма обвисла тряпкой и замолчала. Только глаза светились багровым и зубастый рот кривился от злости.

– Ну что, ведьма, будешь отвечать на мои вопросы?

– С‑с‑сейчас‑с‑с! Разогналас‑с‑с‑сь!

– Не хочешь по‑хорошему. Значит, будем действовать по заветам святого Официума.

Захребетник возложил левую руку на лицо ведьме и начал читать нараспев:

– Requiem aetemam dona eis.

«Опять латынь? И опять скажешь, что по традиции?»

«Ага. Любая ведьма знает, что делали с такими, как она, отцы‑инквизиторы. Но без подробностей, так что почти любой стих годится для запугивания».

Ведьма забилась в корчах с новой силой.

– Domine et lux perpetua luceat eis.

Её всю перекорёжило, и лицо стало бледным, как мел.

– Те decet hymnus, Deus, in Sion, ettibi reddetur votum in Jerusalem.

– Прекрати! Я всё скажу! Хватит!

– Вот видишь, можешь же, когда хочешь. А теперь, рассказывай, что тебя связывает с Тетериным, сколько он тебе заплатил и где прячется.

Слушать ведьму оказалось крайне неприятно. Визгливым голосом она многословно стала вещать о бывшем воеводе. Оказывается, он был старым «клиентом» и порой пользовался её услугами. Покупал запрещённые зелья, артефакты и прочую дрянь. В этот раз он обратился к ней, чтобы тихо выследить и поймать меня. А после того как он убил бы меня, её люди должны были изобразить несчастный случай. И замести любые следы так, чтобы гибель выглядела естественно.

– Где он сейчас?

– Не с‑с‑с‑снаю.

– Врёшь, ведьма. Я тебя, старая, насквозь вижу! Мне для этого никакая машина Рентгена не нужна.

Ведьма зашипела и попыталась вывернуться из руки Захребетника.

– А ну, не балуй! Мы с тобой ещё не закончили. Где Тетерин?

– Отпус‑с‑сти, тогда с‑с‑скажу!

– За дурака меня держишь? – Захребетник прищурился. – Хотя, знаешь, я и вправду тебя отпущу. Только перед этим заберу кое‑что.

В левой руке Захребетника возник тонкий прозрачный скальпель из синеватого пламени.

– Что ты хочеш‑ш‑шь делать⁈

– На тебе слишком много крови, ведьма. Я не могу позволить тебе и дальше творить чёрную волшбу.

Страшная старуха закричала, когда огненный скальпель коснулся её груди.

– Нет! Только не Печать! Всё скажу! В Зюзино он прячется! В Зюзино!

Но Захребетник не слушал её и одним движением отсёк что‑то тёмное. С мокрым звуком шлёпнувшееся на пол. Захребетник швырнул ведьму на кровать, а сам склонился над чёрным комком.

«Видишь, Миша? Это Печать договора с мелким бесом, которому она продалась».

Захребетник пригвоздил печать скальпелем из пламени к полу и с улыбкой наблюдал, как она сгорает, чадя едким дымком.

– Убил. Убил бабушку!

Старуха, уже не страшная, а жалкая и бессильная, размазывала злые слёзы по лицу. Захребетник выпрямился, сурово посмотрел на неё и вынес приговор:

– До заката тебе срок, ведьма. Покаешься – будешь жить. А нет, так заберёт тебя та сторона.

Развернулся и вышел из комнаты, оставив бывшую ведьму её судьбе.

«Не слишком ты с ней жестоко?»

– Нет. Знал бы ты, что она творила, – сам бы её придушил на месте. А так я проявил милосердие и дал ей шанс на спасение.

Особняк мы покинули через парадный вход. Чёрная колдовская паутина, опутывающая особняк, осыпалась пеплом и уже никому не могла навредить. А вместе с ней исчезли и Бабуля со своими «внучками», сделав город чуть чище и безопаснее.

Захребетнику надо отдать должное: какими бы похождениями он ни развлекал меня по ночам, утром я вставал неизменно бодрым и отдохнувшим, даже если спать довелось от силы час‑другой. При условии, конечно, что похождения организовывал Захребетник, а не я сам, зачитавшись интересной книгой или заболтавшись с Зубовым, ложился спать глубоко за полночь. В этом случае никакой бодростью в организме не пахло, и чувствовал я себя так, как должен был чувствовать: поднимался, проклиная будильник, завтрак заглатывал на бегу, а на службе после обеда начинал мучительно зевать.

Я уже знал, что в таких случаях уговоры на Захребетника не действуют. Как бы я ни злился, этот мерзавец мерзко хихикал и говорил, что не нанимался потакать моим капризам. Дело, мол, есть дело, по делу он готов помогать. А если мне нравится по ночам таращиться в книгу или беседовать с Зубовым, то это мой собственный выбор и только мне решать, чего хочу больше: полночи провести за чтением или прийти на службу выспавшимся. Я не спорил – приходилось признать, что решение Захребетника справедливо.

Сегодня, впрочем, мои ночные похождения были на совести Захребетника, поэтому проснулся я вовремя. Отлично позавтракал и на службе появился полным сил.

А день у нас начался с рассуждений моих коллег о том, что чем ближе Рождество, тем больше будет вылезать всяких «блох», как выразился Ловчинский. То есть бестолковых суматошных вызовов, не имеющих отношения к нашему управлению.

– Закупят, к примеру, фейерверк для вечеринки, решат испробовать, – рассказывал Ловчинский. – Подожгут случайно сарай у соседей и давай сказки рассказывать, что это кто‑то мимо шёл да магией шарахнул. Не сознаваться же, что у самих руки кривые.

– Или с горы кататься пойдут, ноги поломают, – подхватил Колобок. – Тоже всё понятно – соседка‑ведьма санки заколдовала! Хватают санки, соседку и к нам волокут. Или, скажем, на коньках в полынью провалятся…

– А Деда Мороза помните? – подал голос Цаплин.

– О, да‑а! Забудешь такое. – Ловчинский повернулся ко мне и принялся рассказывать: – Решил некий почтенный отец семейства нарядиться Дедом Морозом, детишек порадовать. Ну, что сказать – получилось. Старшие дети обрадовались. А самый младший, лет четырёх, папашу не признал. И до того напугался, что мимо матери, нянек и кто там ещё в гостях был удрал на улицу. Раздетым, в мороз. С ног сбились, покуда нашли.