– Человек как человек. Не лучше других и не хуже.

Однако мне показалось, что перед тем, как ответить, она замялась. От Щеглова это тоже не ускользнуло.

– Говорите начистоту, – посоветовал он. – Хозяин вас никогда уже не осудит, а нам, грешным, каждое лыко в строку. Что было не так с вашим хозяином?

– Да всё так… – Горничная снова замялась. – Только какой‑то он будто скользкий был, понимаете? Неприятный. Как у него дело какое сладится, так он руки потирает вот так, – она потёрла друг о друга ладошки, – и хехекает. Будто не взрослый человек, а школяр – стул учителю клеем намазал и ждёт, покуда тот присядет. И приговаривал всё: эх, милочка, вы вот знать не знаете, а ведь скоро в жизни всё совсем по‑другому будет! Всё переменится.

– Что – по‑другому? – быстро спросил Щеглов. – Что переменится?

Горничная пожала плечами.

– Не знаю. Я не спрашивала, мне неприятно было с ним разговаривать. Я всегда отвечала: «Да, сударь», и продолжала заниматься своими делами. Если хозяин в это время находился дома, старалась не обращать на него внимания. Я давно бы ушла, но платил господин Лепёхин хорошо, да и устроили меня по знакомству. Неудобно было от места отказываться. Когда я получила расчёт, уж так обрадовалась!

– А вы получили расчёт?

– Ну да, – удивилась горничная. – Потому сегодня и не пришла. Вчера вечером посыльный принёс записку, в которой господин Лепёхин сообщал, что уезжает, и мои услуги больше не требуется. В конверте лежали деньги, оплата до конца месяца. Я до того обрадовалась, что решила даже рекомендательных писем не просить, чтобы больше уж сюда не возвращаться.

– Ясно, – пробормотал Щеглов. – У Лепёхина бывали гости?

– Госпожа Коробейникова. Но вам о ней, полагаю, уже сообщили.

– Сообщили. А кто‑то помимо неё?

Горничная покачала головой.

– Я никого не видела, я ведь приходила по утрам. Но гость иной раз заглядывал. В столовой и кабинете было накурено, хотя сам господин Лепёхин не курит… не курил. И когда я убирала со стола, видела, что накрыто на две персоны.

– Вы сказали «гость»? – ухватился за слово Щеглов. – Полагаете, что это был один и тот же человек?

– Да. Думаю, что один и тот же.

– Почему вы так думаете?

– Окурки в пепельнице. Всегда одинаковые, от одних и тех же папирос.

– А что за папиросы, не вспомните?

– Помню, «Сенаторские». Этот господин как‑то оставил на столе пустую коробку. Картинка была красивая, я и запомнила.

– Вы очень наблюдательны, – похвалил Щеглов, делая пометки в блокноте. – А ещё что‑то об этом господине, приходившем в гости, можете рассказать?

– Он любит ямайский ром. Самый дорогой, в лавке Крашенинникова бутылка идёт по два рубля девяносто копеек. Господин Лепёхин крепких напитков не употреблял. А когда приходил этот господин, на столе всегда появлялся ром.

– Отлично! Милочка моя, вы просто кладезь ценной информации. И когда этот господин приходил в последний раз?

– Давно. Около месяца назад.

Щеглов вздохнул.

– Ясно. Что‑то ещё об этом господине можете рассказать?

Горничная задумалась. И вдруг сказала:

– Он рисовал картинки.

– Картинки? – Щеглов подался вперёд. – Что за картинки?

– Ох, да всякие. Бывает, знаете, у некоторых людей привычка: во время разговора начинают что‑то черкать на листе бумаги…

– Знаю, а как же. Бывают такие люди. А ну, идёмте со мной!

Мы вместе с горничной и Щегловым прошли в кабинет покойного Лепёхина. Там после обыска всё было перевёрнуто вверх дном.

– Ох… – пробормотала горничная, остановившись на пороге. – Когда я уходила, такого беспорядка не было, клянусь!

– Знаю, милочка, знаю, – успокоил её Щеглов. – Не обращайте внимания на беспорядок. Посмотрите, есть здесь где‑то рисунки, о которых вы говорили?

Горничная принялась осматривать бумаги на столе. Не найдя нужного, покачала головой:

– Нет, увы. Господин Лепёхин эти листки никогда не хранил, выбрасывал.

– Жаль. А что было на рисунках, можете припомнить?

– Ох, да чего только не было! Цветы какие‑то необыкновенные, ни на что не похожие. Фигурки животных – тоже небывалые. И до того хорошо нарисовано, будто живые картинки!

Щеглов приподнял бровь.

– Небывалые, говорите?

– Ну я не знаю, как объяснить… Будто из сказки, но не нашей. В наших сказках зайцы да волки, а этот господин такую страсть изображал, что иной раз и не поймёшь, с какого боку глядеть. И ещё… – Горничная замолчала.

– Да‑да? – подбодрил Щеглов. – Вспоминайте, вспоминайте!

– Бывало, что просто несколько линий на листочке выведены, друг с другом пересекаются. Но уж до того красиво нарисованы, что залюбуешься! Как будто означает это что‑то. Как будто тот господин знал, что линии только так и надо пересекать…

– Линии? – вдруг переспросил Захребетник.

Он метнулся к столу. Схватил листок промокательной бумаги, карандаш и изобразил несколько коротких, пересекающихся между собой штрихов. Показал рисунок горничной.

– Похоже?

– Да, – ахнула девушка.

– Иероглиф, – взглянув на рисунок, мрачно констатировал Щеглов.

Горничную мы отпустили. Ничего нового к уже рассказанному она добавить не могла. Как ничего интересного не рассказала и содержанка Лепёхина, которую сыскные привезли вслед за горничной, она оказалась глупой, как пробка. О знакомствах Лепёхина госпожа Коробейникова не имела ни малейшего понятия, да и в целом род его занятий представляла себе довольно смутно.

«Масик трудится по коммерческой части». Это всё, что смогла сообщить о сожителе госпожа Коробейникова.

– Н‑да, негусто, – подвёл итог Щеглов, когда закончил допрос. – Горничная куда информированней содержанки. Стало быть, исходить будем из её показаний.

– Да она же почти ничего не сказала, – удивился я.

– Ничего, Михаил, это и есть ничего. Ноль. А хоть какая‑то информация уже больше, чем ноль. В нашем деле ни одна блоха не плоха. Какие выводы можешь сделать из того, что рассказала горничная?

В процессе общения Щеглов как‑то незаметно перешёл на «ты». Я не возражал.

– Этот человек знаком с иероглифами. Он китаец?

– Почему же непременно китаец? – прищурился Щеглов. – Отчего не японец или кореец?

– Потому что Лепёхина мы разрабатываем по делу контрабандного нефрита. А нефрит поступает к нам в страну из Китая.

«А ещё иероглиф, который я нарисовал, китайский, – проворчал Захребетник, – а не японский или корейский. Но тут уж приходится верить горничной, что она видела иероглифы именно такого типа. Хотя перепутать могла запросто, для несведущего человека немудрено».

– Верно, – Щеглов кивнул. – Китаец – пожалуй, первая и самая очередная версия, которая должна прийти на ум. Но это неправильная версия.

– Почему? – удивился я.

– Папиросы. И ром.

Я продолжал смотреть непонимающе, и Щеглов принялся объяснять.

– Азиаты – не любители нашего табака, предпочитают свой. Наш для них нехорош, они с него кашляют. И крепкие напитки азиаты не пьют. Могут из вежливости выпить рюмку‑другую, но для них и это много, с третьей уже под стол валятся. А господин, который приходил в гости к Лепёхину, выпивал определённо больше двух рюмок. Причем не из вежливости, а по собственному желанию, коль уж непьющий Лепёхин специально для него покупал дорогой ром. Следовательно, этот человек не азиат. Но, тем не менее, с китайской культурой хорошо знаком. Из чего я делаю вывод, что именно через этого человека – нашего соотечественника, не китайца, – идёт оборот нефрита.

– А ещё этот человек умеет рисовать, – напомнил я. – И судя по словам горничной, недурно.

– Да. Причём рисовать предпочитает, опять же, китайщину. Драконов, иероглифы и прочее. Кроме того, человек он явно не бедный.

– Владелец лавки, где торгуют всякой экзотикой? – предположил я. – Или, например, художественной галереи. Очень удобно. Под предлогом обновления ассортимента может свободно ездить в Китай и обратно, не вызывая вопросов.