– Список полный? – снова вернувшись к листу, который принёс Алибасов, спросил я.

– Полагаю, да. По крайней мере, я перечислил всех, кто обязан был находиться на сцене и за кулисами. Позже расспрошу более подробно, узнаю. Быть может, кто‑то ещё мелькал.

– Кто, например?

– Ну, например, госпожа Пряхина вспомнила, что забыла дома свой счастливый веер и отправила за ним посыльного. Господин Совинов посылал за аптекарем. И это те случаи, о которых мне известно, быть может, за кулисы заходили ещё какие‑то посторонние люди.

– Совершенно не удивлен, – вздохнул я. – Коль уж сюда заглядывают даже…

И вдруг я осёкся. Я понял, чем меня так заинтересовала старая фотография.

Я совершенно не был уверен, что Кошкин всё ещё находится в театре, но повезло. Я обнаружил его сидящим в одной из гримёрок в компании двух людей.

Один из них был болезненно худ, бледен и печален лицом. Другой, напротив – упитан, круглолиц, румян и всем своим видом источал оптимизм.

– Опять у них там что‑то происходит, – трагически упавшим голосом говорил худой. – Весь театр гудит, все куда‑то бегают, а нас не пригласили! Забыли!

– Не пригласили, – жизнерадостно подхватил упитанный. – Помнят! – И расхохотался.

– Аркадий Францевич, – позвал я. – Могу я вас попросить уделить мне несколько минут?

– Разумеется, Михаил Дмитриевич.

Кошкин вышел в коридор и плотно закрыл за собой дверь. Моему приходу он, похоже, не удивился.

– К вашим услугам.

– У меня появилась версия, – понизив голос, сказал я. – Я хотел бы допросить одного человека. Но чтобы он после не отрёкся от своих слов, желательно сделать это в присутствии третьего лица.

– Разумно, – кивнул Кошкин. – Однако ещё разумнее провести допрос так, чтобы о присутствии этого третьего лица допрашиваемый не догадывался. Я уж и место присмотрел. Идёмте.

И он уверенно направился к одной из гримёрок.

– Это гримёрная госпожи Пряхиной, – распахнув дверь, сообщил Кошкин. – Ей, как приме, положено помещение более просторное, чем другим актёрам. Я могу встать вот за этой занавесью.

Кошкин откинул тяжёлую бархатную занавесь. Я увидел, что от гримёрки отгорожен небольшой закуток со стоящей в его глубине кушеткой.

– Людмила Сильвестровна здесь время от времени отдыхает, – объяснил Кошкин. – В данный момент она отправилась беседовать с Поликсеной Васильевной, своей давней подругой. И вернётся, я полагаю, нескоро. Времени вам хватит. К тому же, помимо удобства помещения, это место хорошо тем, что вызов сюда человека, коего вы предполагаете допросить, не вызовет у него подозрений.

Я ахнул от изумления.

– То есть вы, как и я, пришли к выводу, что убийца – это…

Кошкин предупреждающе поднял руку.

– Я, милейший Михаил Дмитриевич, не считаю себя вправе приходить к каким‑либо выводам до тех пор, пока в этих выводах меня не убедят факты. В настоящий момент я всего лишь предполагаю. Но, не буду скрывать, мне отрадно видеть, что мои предположения совпали с вашими… Зовите же его! Сейчас всё станет ясно.

И Кошкин исчез за бархатным занавесом.

Я позвал Алибасова. Объяснил, что обстоятельства дела требуют осмотра гримёрок, и мимоходом отдал Алибасову ещё одно распоряжение. Администратор подавил зевок – время приближалось к полуночи – и пообещал, что исполнит.

Через некоторое время в дверь гримёрки деликатно постучали.

– Людмила Сильвестровна, ваш чай готов, – промурлыкал из‑за двери бархатный голос.

Я молча открыл дверь и встал за ней – так, чтобы буфетчик Фома Андреевич, войдя, заметил меня не сразу.

Фома с подносом в руках вошёл в гримёрку и недоуменно заозирался. Я закрыл дверь за его спиной. Запер на ключ.

Фома, обернувшись, увидел, как я запираю дверь. На подносе в его руках задрожала чайная ложечка, лежащая на фарфоровом блюдце.

– Ваше благородие, – пробормотал Фома. – Я, право, не понимаю…

– Да бросьте, голубчик. Всё вы уже поняли.

Я забрал у Фомы поднос и поставил на стол.

– Как вы это сделали, я не спрашиваю. Никакой особенной ловкости для убийства господин Левашова не требовалось. Вопрос у меня единственный: за что вы его убили?

– Помилуйте, ваше благородие, – забормотал Фома. – Да как же это я мог? Моё место в буфете, а господина Левашова убили на сцене! Господин Бомбардов убил, выстрел все видели!

– Да‑да, – кивнул я. – Именно на это вы и рассчитывали – что поскольку ваше место в буфете, то вас уж ни в коем случае не заподозрят. Но именно здесь вы и просчитались. Подвело любопытство. Когда я пришёл за кулисы, вы были там.

– Так я из‑за выстрела прибежал! Как услыхал, так и ёкнуло сердце. Не дай бог, думаю, дурное случилось!

Я покачал головой.

– Э‑э, нет, Фома Андреевич. Ленского убивают в каждом спектакле, каждый раз в одно и то же время. К тому, что раздаётся выстрел, вы давно привыкли, и обеспокоить вас это обстоятельство не могло.

– Так… – Глаза Фомы забегали. – Так из зала господа выскочили и начали кричать про убийство! Я услыхал да побежал за кулисы.

– И снова нет, Фома Андреевич. Господа, выскочившие из зала, бежали в гардероб, а не в буфет. Они даже мимо буфета не пробегали, тот находится в другой стороне. Слышать крики вы не могли – тем более что никто особенно не кричал, панику мы погасили в зародыше. А вы бросились прямиком за кулисы. И сделать это могли в единственном случае: вы знали, что именно произошло.

На это Фома ничего не ответил. Он, стиснув зубы, смотрел на меня.

Я достал из кармана «регента», показал ему.

– На вид обычное пенсне, верно? Но, уверяю вас, лишь на вид. С помощью этого прибора можно увидеть так называемый магический фон. Вы прикасались к магическому заряду, а значит, на ваших руках остались следы магии. Если я надену этот прибор, я их увижу. И в этом случае ни о какой явке с повинной речь идти уже не будет. Я специально позвал вас сюда и разговариваю с вами один на один. Тем самым я даю вам шанс на чистосердечное признание.

Фома угрюмо молчал.

– Ну так что же? – поторопил я. – Вы ответите мне, почему убили Левашова? Или предпочтёте, чтобы я вызвал своих коллег и в их присутствии зафиксировал следы магии на ваших руках?

В глазах Фомы мелькнула отчаянная решимость. Он вдруг, как бык, наклонил голову вперёд и бросился на меня.

Я сместился в сторону. Оказавшись за спиной у Фомы, постарался выкрутить ему руки назад, но буфетчик был физически крепче и тяжелее меня. Он вывернулся, выхватил из кармана тяжёлую связку ключей и ударил, целя мне в голову.

Пришлось оглушить негодяя магическим ударом. Фома повалился на пол.

Раздались аплодисменты, из‑за занавеси вышел Кошкин.

– Блестящая работа, Михаил Дмитриевич, поздравляю! То, что этот негодяй бросился на вас, равносильно признанию. И вы исключительно разумно поступили, пригласив меня в свидетели. Теперь уж нашему так называемому буфетчику не отвертеться. – Он присел над поверженным Фомой. – Наручники во внутреннем кармане фрака вы, полагаю, не носите?

Я покачал головой.

– Увы. Не имею привычки, отправляясь в театр, захватывать с собой наручники.

– Как и я, любезный Михаил Дмитриевич. Придётся, говоря языком протоколов, обойтись подручными средствами.

Из подручных средств в гримёрке госпожи Пряхиной обнаружились кружевные чулки, коими мы и связали Фоме руки за спиной. После чего совместными усилиями усадили его на стул.

– Как вы догадались, что это он? – спросил Кошкин.

– Фотография в гримёрке Левашова. Я увидел лицо, которое показалось смутно знакомым. А когда Алибасов заговорил о людях, не имеющих отношения к сцене, в голове щёлкнуло. С какой стати за кулисами сразу после убийства оказался буфетчик?

– Блестяще, Михаил Дмитриевич, – похвалил Кошкин. – Я фотографий, как вы понимаете, не видел, но следовал той же логике. Присутствие за кулисами буфетчика меня удивило сразу. И я сейчас не о дисциплинарном бедламе, который здесь творится, подобное в творческих коллективах обычное дело. Просто помещение театра огромно, один только путь от буфета до сцены занимает семь минут, я засекал. А ведь слуху о том, что Ленский убит, требовалось время, чтобы распространиться! Я начал разговаривать с актёрами – эти люди, как вы, вероятно, заметили, поболтать любят чрезвычайно – и навёл некоторые справки. Информация, которую я получил, мои подозрения укрепила. И я непременно поделился бы этими подозрениями с вами, но вы независимо от меня пришли к тому же выводу… У меня лишь один вопрос, Михаил Дмитриевич. Магические следы на руках преступника в самом деле присутствуют?