С этими словами я спрыгнул вниз.

– Здорово, Мишань, – кивнул мне Ловчинский. И прокричал, обращаясь к публике: – Господа! Прошу вас очистить помещение.

Мы принялись пробиваться к сцене. Проход уже запрудили зеваки, надеющиеся разглядеть, что происходит за закрытым занавесом.

– Разойдитесь, господа! – неся перед собой развёрнутое удостоверение, командовал Ловчинский.

Его уверенный голос действовал, люди расступались.

– Полагаете, что это по вашему ведомству? Господина Совинова убили посредством магии? – К нам обернулся усатый, плотно сбитый человек, стоящий у края оркестровой ямы. – Разрешите представиться: Аркадий Францевич Кошкин, надворный советник. Служу в полицейском управлении. Здесь нахожусь, разумеется, как частное лицо, пришёл послушать оперу. Как и вы, полагаю.

– Именно так. Очень приятно, Аркадий Францевич, – Ловчинский почтительно поклонился. – Я много о вас слышал от Глеба Егоровича Щеглова. Что же касается вашего вопроса относительно ведомства, то пока ничего определенного сказать не могу. Предлагаю совместно осмотреть жертву.

– Согласен с вами, коллега, – Кошкин поклонился также учтиво.

Мы с Ловчинским представились и собирались уже вместе с Кошкиным проследовать на сцену, когда на Ловчинского вдруг налетел вихрь.

– Владимир! Как ты мог оставить меня одну?

Вихрь был одет в длинную узкую юбку и шёлковую блузку, расшитую диковинными цветами. Одной рукой вихрь придерживал шляпку, другой прижимал к себе сумочку.

– Я бы спрыгнула вслед за тобой, да мне не позволила юбка! – Норд с негодованием оглядела свой наряд. – Если бы я знала, оделась бы поудобнее. Что там произошло? Господин Бомбардов настолько проникся ролью, что в самом деле застрелил господина Совинова? Ах, какая сенсация! – Глаза Норд азартно горели. Она была охвачена таким возбуждением, что даже не заметила моего присутствия. – Идёмте! Идёмте же скорее!

Норд попыталась устремиться к сцене.

Ловчинский схватил спутницу за руку.

– Нет, Машенька. Тебе туда нельзя. Ступай домой.

– Как это – домой⁈ – Норд с негодованием обернулась. – Тиран и деспот, что вы себе позволяете? – Она попыталась выдернуть руку.

– Домой, Маша, – твёрдо сказал Ловчинский. – Присутствие посторонних на месте преступления недопустимо.

– Это я‑то посторонняя⁈

– Гхм. Мы с Михаилом Дмитриевичем, пожалуй, пойдём, – сказал Кошкин. – А вы, Владимир Сергеевич, присоединяйтесь позже. По мере, так сказать, возможности.

– Михаил Дмитриевич? – ахнула Норд. – Господин Скуратов?

Теперь она меня заметила.

Я быстро поклонился и поспешил удалиться вместе с Кошкиным. Ловчинский ухватил свою строптивую даму под локоть и потащил к выходу.

«А я предупреждал!» – чуть не вырвалось у меня.

С собравшейся в театре публикой Ловчинский совладал без труда. А вот управиться с прогрессивной журналисткой, жаждущей сенсации, – это уже задача иного порядка, тут командный голос не подействует. Не удивлюсь, если Ловчинскому придётся самому отвести Машеньку домой и запереть там на ключ, чтобы не выбралась хотя бы в ближайшие несколько часов.

– Настойчивая дама, – обронил Кошкин, пока мы с ним обходили оркестровую яму.

– О, вы даже не представляете насколько, – усмехнулся я.

А к нам сквозь толпу пробился полный, румяный человек во фраке, то и дело отирающий платком потеющую лысину.

– Господа, вы ведь из полиции, верно?

Мундиров на нас не было, а в тонкости мы с Кошкиным, не сговариваясь, решили не углубляться и отвечать не стали. Господин, впрочем, ответа и не ждал. Появился кто‑то, способный остановить панику и разобраться в происходящем – ну и слава тебе господи.

– Моя фамилия Алибасов, Филипп Филиппович, – продолжил толстяк. – Я администратор театра. Прошу за мной!

Мы поднялись на сцену.

Тут уже никаких сомнений в том, что смерть Ленского – нелепый розыгрыш, не осталось. Под телом лежащего на бутафорском снегу Совинова растеклась кровавая лужа.

Труп обступила толпа. Судя по одежде, здесь собрались не только актёры, но и музыканты, и осветители, и рабочие, двигающие декорации, и бог знает кто ещё. Присутствовал даже малый в белом колпаке и фартуке – явно прибежавший из буфета.

– Разойдитесь, господа, – приказал я. – Прошу никого из присутствовавших за кулисами во время спектакля не покидать театр. Филипп Филиппович, организуйте, будьте любезны.

– Сию минуту‑с.

Алибасов захлопотал. Мы с Кошкиным склонились над трупом.

– Ну‑с, коллега, что скажете? – Кошкин посмотрел на меня.

– Скажу, что наш Онегин – отличный стрелок. Господин Совинов убит прямым попаданием в сердце.

– Я⁈ – ахнули рядом со мной. – Помилуйте, господа! Я жив‑здоров.

Мы с Кошкиным подняли головы одновременно. От толпы актёров, которых старательно оттеснял в сторону Алибасов, отделился человек, знакомый мне по портретам и маске, которую носил Роценкранц.

– Господин Скуратов, верно? – Совинов посмотрел на меня. – Ах, как я рад, что вы оказались в театре именно сегодня! Вы, несомненно, расследуете это отвратительное покушение наилучшим образом.

– Ничего не понимаю, – пробормотал Кошкин. – Но если Совинов – вы, то кто же тогда этот человек?

Мы уставились на убитого. Он был как две капли воды похож на Совинова.

– Это наш второй тенор господин Левашов, – смущенно сказал Алибасов. – На нём магическая маска. Её накладывал приглашённый специалист, он уже ушёл домой. Через час, когда спектакль закончится, маска исчезнет сама собой, а услуги специалиста дороги, и обычно мы его не задерживаем. Но если угодно, я могу послать за этим человеком немедленно…

– Погодите. Вы сказали «обычно»? – переспросил я. – И часто вы практикуете такие подмены?

– О, нет, что вы! – Алибасов замахал руками. – Чрезвычайно редко, в случае, так сказать, форс‑мажорных обстоятельств. Леонид Витальевич должен был выступать сам, он уж и гримироваться начал, когда вдруг охрип. Пришлось срочно посылать за Левашовым.

«Вот это, я понимаю, фонограмма! – восхитился Захребетник. – Вот это обман почтеннейшей публики!»

– Я простыл, – смущённо сказал Совинов и откашлялся.

Говорил он действительно сипло. Нос Совинова покраснел, а шея была обмотана толстым вязаным шарфом.

– Весна, знаете ли. Сквозняки‑с. Утром думал – мне кажется. Принял микстуру, её в аптеке на Тверской для меня готовят, поехал в театр. И тут уж чувствую – нет. Не смогу выступать, подведёт голос! Пришлось посылать за Сергеем Яковлевичем. Но вы не волнуйтесь, господин Скуратов. Простуда – это не навсегда. У вас ещё будет возможность насладиться моим выступлением.

– Но как же так? – удивился я. – Неужто никто из сидящих в зале не замечал, что поёте не вы?

Совинов вздохнул.

– Ах, господин Скуратов. Публика есть публика. Коли они пришли слушать Совинова, то и будут пребывать в уверенности, что слушают Совинова. Сергей Яковлевич нёс на себе моё лицо и мой сценический костюм. А настоящие знатоки оперы, способные распознать нюансы голоса, встречаются не часто.

– Вы ведь, господа, и сами, прошу прощения, ничего не заподозрили, – вмешался Алибасов. – Вы были совершенно уверены, что сегодня поёт Леонид Витальевич. Ведь так?

Мы с Кошкиным переглянулись. Я развёл руками.

– К знатокам оперы я себя не отношу. И на спектаклях с участием Леонида Витальевича никогда прежде не бывал, мне не с чем сравнивать.

Алибасов довольно улыбнулся.

– Как и подавляющему большинству тех, кто присутствует в зале, уважаемый господин Скуратов.

– Совершённое вами деяние называется «мошенничество», господа, – сухо сказал Кошкин. – На случай, если вы вдруг этого не знали.

Совинов побледнел. Алибасов схватился за сердце.

– Да что вы такое говорите, господин Кошкин! При чём тут мошенничество? Это было вынужденное действие! Мы просто не могли отменить спектакль. Не могли обмануть ожидания публики!