– Рад стараться, – вскочил я, – ваше высокородие!

– Старайтесь, Михаил Дмитриевич, это у вас хорошо получается.

Ещё час Корш инструктировал Саратовцева и Ангелину. А затем простился и покинул управление, попросив меня проводить его до экипажа.

– Награды вами вполне заслужены, Михаил, – сказал он мне, прежде чем уехать. – Но не думаю, что вам будет интересно продолжать работать на этом уровне. Помогите Саратовцеву освоиться и навести порядок в управлении, а затем мы поговорим о вашем будущем. Думаю, у меня есть что предложить вам в качестве перспективы.

Конец 2 тома

– А я тебя дожидался, Миша, – объявил Зубов, когда я утром вышел к завтраку.

Он ввалился в столовую сразу вслед за мной, зевая и поправляя халат. Зубов с утра в столовой – это было что‑то новенькое.

– Неужто ты будильник завёл? – удивился я.

– Бог с тобою. – Зубова аж перекосило. – Мерзейшая вещь, ненавижу! И для чего только люди держат в доме этакую пакость?

– Не поверишь. Для того, чтобы не опаздывать на службу, – съязвил я. – Тебе, впрочем, этого не понять.

– Не понять, – согласился Зубов и снова зевнул. – Я ещё не ложился.

Вечером, когда я пришёл домой, Зубова не было. Прежде он частенько ударялся в загулы, мог и по несколько дней не появляться. В последнее время, вынужденно остепенившись, вечера Зубов проводил в основном дома. В тех случаях, когда не проводил их с дамами.

Я решил, что вчерашний вечер – именно такой случай, и отсутствием Зубова не тревожился. А между тем явно случилось нечто из ряда вон выходящее, коль уж господин поручик на ногах в столь ранний час.

– Так почему ты ещё не спишь? – принимаясь за завтрак, спросил я.

– Поздравь меня, Миша! – Зубов тоже плюхнулся за стол. – Мой перевод в Москву одобрен! Неделя мне дана на сборы, и в следующий понедельник я должен прибыть к новому месту службы.

– Ого! Поздравляю! Рад за тебя.

Я протянул Зубову руку. Тот её крепко пожал. С некоторым смущением проговорил:

– Радость‑то радостью, только вот что тебе теперь с квартирой делать? Неужто снова другую искать? Давай‑ка я с сослуживцами поговорю! Сосед ты исключительно приятный. Не пьёшь, не буянишь, с утра до вечера на службе торчишь – тебя тут не видно и не слышно. Уверен, что и дня не пройдёт, как найду нового квартиранта.

– Спасибо, Гриша. Не надо.

Зубов вздохнул.

– Обиделся на меня, да? Притащил тебя сюда, а сам съезжаю?

– Да ну, перестань. Какие обиды? Ты так давно в Москву рвёшься, я за тебя только порадоваться могу. А из‑за квартиры не переживай. Я ведь тебе рассказывал, что повышение на службе получил, жалованье теперь больше будет. Да и вообще… – Я припомнил набитый ассигнациями кошель, изъятый у Гробовщика. – Я на днях должен небольшое наследство получить. Хоромы не купишь, но на оплату квартиры точно хватит.

– Ух, ну успокоил! – обрадовался Зубов. – Прямо камень с души. А то я уж извёлся весь, не знал, как тебе сказать‑то…

– В следующий раз не изводись, – посоветовал я. – Говори прямо.

Зубов довольно загоготал и утопал к себе в спальню. А я закончил завтрак и отправился на службу.

На город потихоньку наступала осень. Листья желтели, воздух свежел, всё чаще заряжали дожди и дул с реки холодный ветер. Я плотнее запахнул летнее пальто и подумал, что надо бы озаботиться покупкой чего‑то более серьёзного. И о тёплой обуви подумать тоже не помешает…

За Зубова я действительно искренне радовался. И квартиру, при своём внезапно возросшем уровне дохода, мог оплачивать сам, дыру в бюджете это не пробьёт. Но всё же предстоящий отъезд Зубова меня расстроил. Привык я к Григорию, оказывается. Без него в квартире пусто будет. Придёшь со службы, а дома и словом перекинуться не с кем. Не говоря уж о том, что неиссякающий зубовский оптимизм и бьющее фонтаном жизнелюбие заряжали бодростью меня самого…

Ну да ладно. Зубов – Зубовым, дай ему бог вернуться наконец в вожделенную Москву и не проштрафиться на новом месте службы. А меня моя служба ждёт.

Я вошёл в Коллегию.

– Здравствуй, Матвеич.

– Приветствую, Михаил Дмитриевич! – Швейцар поклонился. С некоторых пор он стал относиться ко мне с повышенной предупредительностью.

Я прошёл в кабинет, который всего две недели назад делил с Мефодием и Саратовцевым. О Мефодии мне вспоминать не хотелось. Чем скорее вычеркну этого человека из памяти, тем лучше. А Саратовцев, временно исполняющий обязанности главы Коллегии, переехал в освободившийся кабинет Мухина.

Бронзовую табличку с именем Мухина от двери кабинета открутили, но заказать новую у Саратовцева не доходили руки. И я сомневался, что в ближайшее время дойдут. Мухинской чванливости в Саратовцеве не было в помине, зато дел появилось невпроворот. Слишком многое в Коллегии нужно было привести в порядок, и рук на всё не хватало. Кроме того, в мухинском кабинете Саратовцев почти не находился. Его кипучей натуре на месте не сиделось, он то и дело прибегал в старый кабинет.

Вот и сейчас, подходя, голоса я услышал уже из‑за двери.

– Нет, так не пойдёт, – категорически говорил Саратовцев. – Переделать надо!

Я открыл дверь.

Саратовцев сидел на своём прежнем месте, перед ним стояли счёты. В руке Саратовцев держал исписанный лист и недовольно смотрел на человека, сидящего за столом напротив.

– Дозвольте хотя бы чаю выпить! – взмолился оппонент Саратовцева. – Где же это видано, чтобы едва только день начался, а уже работать? Прежде тут сначала чайник ставили. А уж потом…

– Главный по чаепитиям к примусу теперь подойдёт нескоро, – отрезал Саратовцев. – Не советую вам, Аркадий Теодорович, брать с него пример. Извольте заниматься на службе тем, для чего сюда пришли! Чаи гонять будете в свободное от работы время.

Аркашка – а это именно он сидел напротив Саратовцева, – надулся и покраснел. Но возражать не осмелился. Взял у Саратовцева забракованный исчёрканный документ, положил его на стол перед собой, достал чистый лист и обмакнул перо в чернильницу.

– Суровый ты начальник, Константин Львович, – заметил я, здороваясь с Саратовцевым.

– Куда деваться, – буркнул тот. – С такими‑то сотрудниками, ежели суров не будешь, то дело с места никогда не сдвинется.

Аркашка насупился ещё больше и опустил голову.

После того, как в паркет перед Розалией Сигизмундовной вонзились пули, а потом прямо ей под ноги рухнул подброшенный магическим ударом Мефодий, Баба‑яга попросилась в отставку. Не исключено, что впервые за долгие годы службы она задумалась, где именно служит и почему получает жалованье выше, чем обычные архивариусы. До сих пор ей это, видимо, в голову не приходило – так же, как Сильвестру Аполлоновичу Мухину. Коллегия ими обоими воспринималась как место для получения жалованья более высокого, чем в других учреждениях, только и всего.

И вдруг Розалия увидела воочию, что служба наша не всегда состоит из написания, подписания и подшивания в папки бумаг. До понимания того, что главное в Коллегии – о, ужас! – вообще не бумаги, вряд ли дошла, конечно, такой переворот сознания в таком возрасте едва ли возможен. Но в том, что продолжение службы может быть чревато повторением эпизода с погоней, стрельбой и магическими ударами, Розалия Сигизмундовна вполне уверилась. И видимо, рассудила, что испытывать судьбу повторно не готова. Проще говоря, напугалась до смерти, в связи с чем немедленно подала в отставку.

Не знаю уж, насколько крепки были семейные узы, связывающие её и Аркашку, но мне отчего‑то думалось, что ненаглядный племянник был последним, о чём вспомнила в момент подачи в отставку Розалия Сигизмундовна. Хотя, справедливости ради, после того как исполняющим обязанности главы Коллегии стал Саратовцев, шансов отлынивать от работы и дальше у Аркашки не осталось бы, даже если бы Розалия по‑прежнему заправляла в архиве.