У стен стояли фанерные декорации с изображениями дворцов, лесов, городских улиц, деревенских изб, пустынь и морских просторов. На открытых стеллажах громоздились отрезы тканей, книги, светильники, посуда, подушки и пледы, напольные вазы, корзины, восковые фрукты, бумажные цветы, музыкальные инструменты и всевозможное оружие: от копий с каменными наконечниками до нарезных винтовок.

– Как вы здесь вообще ориентируетесь? – изумлённо спросил у Алибасова я.

Тот беспечно махнул рукой.

– Кому положено, ориентируются, не сомневайтесь. Реквизит для каждой постановки готовят заранее и переносят ближе к сцене, чтобы всё, что понадобится, было под рукой.

– То есть пистолеты лежали где‑то рядом со сценой?

– Ну, конечно!

– Так что же вы сразу не сказали?

– Вы не спрашивали, – обиделся Алибасов. – Вы попросили меня показать, где хранились пистолеты. Я показал.

– Ясно. А лежали‑то они где?

Алибасов отвёл меня к сцене.

– Вот здесь обычно находится всё, что нужно. Среди прочего реквизита лежал ящик с пистолетами.

– Проходной двор, – проворчал я.

Задача усложнялась чем дальше, тем больше. Улучить момент, когда рядом никого не будет, взять из ящика пистолет, зарядить его и положить обратно теоретически мог кто угодно.

– Постойте, – осенило меня. – Но ведь Бомбардов, находясь на сцене, мог взять другой пистолет! Не тот, который был заряжен.

Второй пистолет я тоже осмотрел. Чисто. Ни пули, ни магических следов.

Алибасов удивился.

– Нет, ну что вы. Взять другой пистолет Бомбардов не мог.

– Почему?

– Потому что на сцене важно каждое движение. Актёр не тот пистолет возьмёт, а режиссер ему голову открутит. Ежели на репетициях Бомбардов всегда берёт пистолет, который в ящике лежит справа, то и на спектакле возьмёт непременно его.

– Надо же, – пробормотал я. – Глядя на то, что тут творится, никогда бы не подумал, что эти ваши артистические натуры способны хоть в чём‑то соблюдать порядок.

Алибасов горестно покачал головой.

– Ах, Михаил Дмитриевич, не бередите мои раны! Ну о каком порядке может идти речь, ежели Иван Васильевич опасаются микробов и в театр приезжают раз в месяц, а Аристарх Платонович вовсе путешествуют по Индии и вот уж полгода только открытки шлют?

– О ком вы говорите? – удивился я. – Кто это такие?

– Как, вы не знаете? – Алибасов посмотрел на меня как на святотатца. – Иван Васильевич – наш директор.

– А Аристарх Платонович?

– И Аристарх Платонович. Он тоже наш директор.

– Гхм. – Я вспомнил двух Иванов из управления. – Вы хотите сказать, что у вас два директора?

– Ну, конечно. Помилуйте, Михаил Дмитриевич, это всей Москве известно.

– Я не москвич, – отрезал я. – И не театрал. Но если директоров у вас два, то тем более! Неужто они не могут договориться о том, чтобы навести в театре порядок?

– Господь с вами, Михаил Дмитриевич! – Алибасов всплеснул руками. – Как же они могут договориться, ежели с тысяча восемьсот восемьдесят пятого года друг с другом не разговаривают?

– Э‑э‑э, – только и смог сказать я.

– Увы, – Алибасов вздохнул. – Поссорились на почве творческих разногласий. Аристарх Платонович не приемлет актёрскую систему Ивана Васильевича.

– Но как же они в таком случае руководят театром?

– Обмениваются записками‑с. Через секретарей. Вот вы говорите, Михаил Дмитриевич, «проходной двор». А как же, скажите на милость, тут не быть проходному двору, ежели начальство постоянно отсутствует? Авторы либретто, понимаешь, бегают от одного к другому. Иван Васильевич автора отвергнет и велит на порог не пускать – а тот, подлец, глядишь, снова тут как тут. Потому как бросился к Аристарху Платоновичу, и тот либретто одобрил.

– Да как же можно броситься к Аристарху Платоновичу, если он в Индии?

– Через Поликсену Васильевну, конечно. Как же ещё.

– А Поликсена Васильевна это кто?

– Это секретарь Аристарха Платоновича. Вся его корреспонденция проходит через неё. Между нами говоря, – Алибасов понизил голос, – ходят слухи, что и решает всё за Аристарха Платоновича Поликсена Васильевна.

– Неудивительно, – припомнив Софью Андреевну, проворчал я.

– Да о чём тут говорить, – продолжил жаловаться Алибасов. – Сейчас такие времена настали, что каких только проходимцев не встретишь! Вот, к примеру, намедни. Михаил Афанасьевич – приличный человек, автор! И гляжу: разговаривает в фойе с иностранцем. Этакого, знаете ли, чрезвычайно подозрительного вида. Росту высокого, один глаз чёрный, другой голубой. На трость опирается. Фамилию Михаил Афанасьевич назвал, да я забыл. То ли Фоланд, то ли Фукс, чёрт его упомнит. А покуда мы раскланивались, мимо кот прошёл. Здоровенный такой котяра, чёрный‑пречёрный. И глядит на меня с усмешечкой – будто он, а не я, здесь хозяин. Спрашивается, что делать у нас в театре подозрительному иностранцу? И уж тем более коту?

«И правда, – гоготнул Захребетник. – Котам положено в трамваях ездить и примусы починять. Это каждый школьник знает».

«Слушай, хоть ты не лезь со своими шуточками, – взмолился я. – У меня и так уже от этих Поликсен и Аристархов голова кругом идёт».

– Так, – твёрдо сказал я. – Котов и иностранцев мы оставим, как не имеющих отношения к делу. Скажите лучше, кто, кроме вас, знал о подмене? О том, что вместо Совинова будет петь Левашов?

Алибасов снова вздохнул.

– До того как Сергей Яковлевич вышел на сцену, никто не знал. Но как только он запел, этот подлец Бомбардов и другие актёры голос распознали, конечно. Я лично подошёл к каждому и попросил держать всё в секрете, но какие, скажите на милость, секреты могут быть у артистических людей? Это всё равно что шило в мешке таить. Ко второму действию уже распоследний помощник осветителя знал, что поёт нынче Левашов, а не Совинов.

– Отчего вы назвали Бомбардова подлецом? – ухватился за слово я.

Алибасов всплеснул руками.

– Ах, любезный Михаил Дмитриевич! Да как же ещё их называть, ежели они все как один только и просят, что об увеличении гонораров? А ежели вдруг не об этом, то о том, чтобы привести на спектакль троюродного племянника в сопровождении четырёх барышень, и чтобы непременно в партер? Вы просто не представляете, в каких условиях приходится работать. Вот, скажем, недавно был случай…

Но рассказать, что за случай был недавно, Алибасов не успел. В дверь гримёрной требовательно постучали.

– Войдите, – разрешил я.

Дверь распахнулась, и в гримёрку ворвалась дама, игравшая Татьяну Ларину. Дама посмотрел на меня и заломила руки.

– Ах, господин полицейский! Я более не могу молчать. Я должна во всем сознаться.

Алибасов бросился к ней.

– Людмила Сильвестровна, успокойтесь, пожалуйста! Вы не в себе. Я попрошу Августу Авдеевну накапать вам валерианы.

Но Людмила Сильвестровна была непреклонна. Она приняла трагическую позу и объявила:

– Он сделал это из‑за меня! Он желал меня, но я была непреклонна.

– Прошу вас, сударыня, подробнее, – попросил я. – О ком вы говорите?

– О Бомбардове! Он застрелил Левашова, потому что безумно ревновал.

«Вот! – обрадовался Захребетник. – А я что говорил?»

– Людмила Сильвестровна, ну что за вздор! – попытался успокоить актрису Алибасов, но сделал только хуже.

– Вздор⁈ – взвилась Людмила Сильвестровна. – По‑вашему, мужчина из‑за несчастной любви ко мне не может застрелить другого мужчину?

Я задумчиво посмотрел на актрису, по возрасту годящуюся мне в матери.

– Скажите, пожалуйста, сударыня. А к кому именно ревновал вас Бомбардов? К Левашову или к Совинову?

Актриса порозовела и опустила взгляд.

– Ах, право, мне неудобно в этом сознаваться. Особенно мужчине…

– Я – мужчина при исполнении, так что не стесняйтесь, – подбодрил я.

– Видите ли, наша профессия предполагает несколько большую свободу нравов, чем это принято в обществе. Для того чтобы искренне изображать страсть на сцене, она должна кипеть в груди.