– Итак, мы с Григорием уедем, – принялся излагать план действий я. – Вы, Мария, скажете, что устали с дороги, и приляжете. Шамаханская обрадуется отсутствию наблюдателей и будет готовиться к побегу. Она заберёт из тайника драгоценности Дальвигов и магические зелья. Тайник хорошо замаскирован, иначе я бы его уже обнаружил. А официальный обыск тут не годится, Шамаханская устроит истерику. Скажет, что всё это впервые видит, одурманенный Николай Теодорович будет отстаивать честь своей невесты… Нет! Нужно, чтобы Шамаханская сама распотрошила свой тайник и перетащила всё к себе в комнату.

– Поняла! – горячо сказала Норд. – Обещаю, что прослежу за Шамаханской! Глаз с неё не спущу.

– Ни в коем случае! – предостерёг я. – Пообещайте мне, что шагу не сделаете за порог своей комнаты. Шамаханскую нельзя спугнуть! Прямо сейчас бежать она не станет, чтобы мы не хватились и не бросились в погоню. Уходить будет ночью, дождавшись, когда все уснут. Тут‑то мы её за руку и схватим.

Норд обиженно надулась. Сидеть безвылазно у себя в спальне ей определённо не хотелось.

– А если вы ошибаетесь, и она решит бежать сейчас?

– Если вдруг решит, то уж этот момент вы точно не пропустите. Она ведь не пешком побежит, коляску заложить прикажет. А я обеспечу вас охраной. Пуся!

Прибежавшая Принцесса завиляла хвостом.

– Будешь слушаться эту барышню, – показал на Норд я. – Если скажет задержать хозяйку дома, задержишь. Договорились?

Принцесса утвердительно гавкнула.

Войдя в дом, Норд громогласно объявила, что устала с дороги и хотела бы прилечь. Мы с Зубовым призвали Федору Степановну, она отвела мою «сестру» в гостевую спальню. А мы объявили, что поедем к Марии Кирилловне решать вопрос со сватовством.

Из своей комнаты выскочила Шамаханская. О больной голове она забыла напрочь и вообще заметно повеселела. Пожелала нам удачи и посоветовала, если Мария Кирилловна будет уговаривать остаться пообедать, ей не отказывать, это невежливо.

Мы заверили, что будем самыми вежливыми людьми во всей губернии, сели в мой автомобиль и уехали.

– А что мы будем делать у Марьи Кирилловны? – спохватился Зубов.

– Как – что? Предложение руки и сердца… Да шучу, погоди ты в обморок падать!

Я рассказал Зубову о вчерашней встрече с Рощиным и объяснил свой план. Он выслушал, несколько минут обдумывал, а затем возмутился:

– То есть этот хлыщ Рощин у меня невесту увёл⁈

– Гриша, ты определись уже. То ли ты хочешь на Марии Кирилловне жениться, то ли ты её терпеть не можешь.

– Не могу, – кивнул Зубов. – Но всё равно, знаешь ли, обидно, что она меня на этого боярина променяла.

Он надулся и всю дорогу сидел с мрачным лицом, поджимая губы. А когда мы приехали в усадьбу, так и вовсе состроил рожу, будто его смертельно тут оскорбили.

Мария Кирилловна встретила нас на крыльце. Она улыбалась, но нервно теребила в руках кружевной платок.

– Добрый день, Михаил Дмитриевич. – Девушка кинула быстрый взгляд на Зубова. – Здравствуйте, Григорий Николаевич.

Зубов поклонился и буркнул что‑то невнятное.

– Нотариус уже приехал?

– Да, уже час пьёт чай в гостиной.

– Тогда не будем терять время.

Она проводила нас в гостиную, где сидел старичок‑нотариус. Рощин тоже был здесь, вышагивая из угла в угол. Тоже нервный и слегка бледный от волнения. Они с Зубовым обменялись не слишком любезными взглядами и сделали вид, что не знакомы. То ли уже встречались раньше и не сошлись характерами, то ли обижались друг на друга из‑за хозяйки усадьбы. Я про себя решил, что не буду лезть в этот клубок сложных отношений. Взрослые люди, в конце концов, пусть сами разбираются.

– Ну‑с, приступим. – Нотариус выслушал меня, отставил чашку и почесал в затылке. – Значит, за пятачок? Нехорошо, господа, нехорошо. Такая цена сразу наводит на мысль о мошенничестве. Чиновники, регистрирующие сделки в Земельном реестре, наверняка придерутся.

Он задумчиво прищурил правый глаз.

– Вот что мы сделаем. Будем считать ваш пятачок редкой монетой. Да, так и запишем – коллекционная редкость высокой стоимости.

Нотариус принялся скрипеть пером, довольно щурясь и отпуская тихие смешки.

– Готово, ваше высокоблагородие.

Я взял у него бумагу, проверил текст и подписал. Следом свою подпись поставил Рощин.

– Отлично. Сделайте, пожалуйста, копию и зарегистрируйте где там положено. Теперь следующий документ о назначении Владимира Михайловича управляющим этими землями. Полагаю, у вас есть форма для такого документа. Только впишите, что все доходы уходят в качестве награды управляющему.

– Как скажете, ваше высокоблагородие. – Старичок пожал плечами и тихонько пробухтел: – Видали мы и страньше договора.

Через пять минут и эта бумага была готова.

– И последний документ: обратную купчую. Пятачок мне, земли Владимиру Михайловичу.

Нотариус посмотрел на меня поверх очков, хмыкнул, но не сказал ни слова и принялся писать.

– Тоже прикажете зарегистрировать в Земельном реестре? – спросил он с сарказмом, когда я расписался в готовом документе.

– Нет, – я покачал головой. – Это сделает боярин Рощин, когда ему будет удобно. Держите, Владимир Михайлович. Расплатитесь с уважаемым нотариусом и поедем.

– Куда? – не выдержал Зубов, с удивлением наблюдавший всё это время за моими манипуляциями с бумагами.

– К Петуховым. Поставим их в известность, что у земли, которую они так хотят, новый хозяин. Григорий Николаевич, – я посмотрел на Зубова, стараясь не улыбаться, – вы с нами?

– Естественно. – Он выпятил грудь. – Без меня эти бояре на тебя напасть могут. Знаю я их, весьма подлые людишки.

Рощин, хоть и смотрел на Зубова волком, согласно кивнул. В нелюбви к Петуховым эти двое были вполне солидарны.

Марию Кирилловну мы оставили в усадьбе и отправились чисто мужской компанией в боярскую вотчину.

Петуховы жили на широкую ногу. Наверняка при строительстве особняка нанимали дорогого архитектора и держали штат садовников, следящих за парком в английском стиле. Да, роскошно и богато, но слегка чересчур.

Встретил нас лакей в ливрее, расшитой золотом.

– Господа, – поклонился он, – вам назначено?

– Сообщи главе рода, что Скуратов желает его видеть по делу вотчины Рощиных.

Лакей, даже не подумав пригласить нас в дом, удалился. Да с таким видом, будто мы были крестьянами, явившимися к барину просить в долг. Возвращаться он тоже не сильно торопился и появился чуть ли не через четверть часа.

– Фёдор Степанович не принимает, – объявил лакей. – Можете не утруждать себя ожиданием.

«Ну‑ка, Миша, подвинься. Сейчас продемонстрируем этим курицыным детям, что мы приехали с серьёзными намерениями».

– Не принимает? – Захребетник перехватил управление и осклабился. – Ты, видать, плохо доложил ему.

Он посмотрел на особняк и шмякнул по нему сырой силой. Не слишком сильно, но в окнах зазвенели стёкла, а флюгер на крыше погнулся. Лакей в ужасе рванул прочь, а Захребетник двинулся ко входу.

– За мной, господа. Уверен, сейчас нас примут.

Мы миновали пустую прихожую, прошли через гулкий холл, наполнив его звуками шагов, и оказались в большом зале. Не успели мы сделать пару шагов, как с противоположной стороны в комнату ворвались трое мужчин. Явно на боевом взводе, с готовой к применению магией.

– Добрый день, господа! – Захребетник изобразил поклон. – Я хотел бы видеть Фёдора Степановича.

Он открыл «шлюзы» и дал им ощутить свою магическую мощь. При этом я отлично чувствовал, что он жульничал, преувеличив свои силы.

– Будет лучше, – Захребетник обвёл этих троих тяжёлым взглядом, – если он примет меня. Не стоит доводить до драки, господа. Зачем нам лишние жертвы?