– Да, так и есть. Оттого я и хочу, чтобы вы поехали туда сейчас. Посмотрели, чем дышит столичное управление, какие среди сотрудников настроения, на кого из них можно опереться, а кого стоит убрать подальше.

– Я согласен, Иван Карлович.

– Вы хорошо подумали, Михаил? Я не тороплю с ответом.

Если бы со мной не было Захребетника, я взял бы паузу поразмыслить. Всё взвесить, вспомнить, что говорил дядя. Решить, нужна ли мне столичная суета и следование в фарватере Корша. А Захребетник никаких сомнений не испытывал и ответил сразу:

– Тут и думать нечего. С первого дня службы я был вашим человеком и, не скрою, доволен этим выбором. Так что я собираюсь оставаться «вашим» и дальше.

– Не сомневался в вашем выборе, Михаил.

Корш встал и протянул мне руку.

– Своих людей я не бросаю, Михаил, всегда помните об этом. Что бы ни случилось, вы будете под моей защитой.

Корш дал мне две недели, чтобы передать дела и без спешки подготовиться к переезду в столицу. Я успел привести в порядок бумаги, сдать их своему преемнику и даже сходить в ресторан с Саратовцевым и Ангелиной, чтобы отметить наши новые назначения. Кстати, как мне показалось, между этими двоими начали появляться какие‑то отношения, кроме служебных.

Последние дни отпущенного срока я собирал вещи и бегал по городу, расплачиваясь по кредитам в магазинах и делая кой‑какие покупки. В один из таких «забегов» меня окликнул на улице знакомый голос:

– Михаил Дмитриевич! Погодите, Михаил Дмитриевич!

Я обернулся и увидел спешащую ко мне Глашу.

– Здравствуйте, Михаил Дмитриевич!

Она слегка раскраснелась от быстрой ходьбы и была прелесть как хороша в этот момент.

– Здравствуй, Глаша. – Я улыбнулся девушке. – Как твои дела?

– Ой, Михаил Дмитриевич, – она потупилась, – как вы ушли, так всё из рук валится. И двух дней не прошло, а Агриппина Аркадьевна уже жалела, что вас попросила съехать. Узнала она, что оговорили вас сплетницы. Викентий Викентьевич каждый день сокрушается, что теперь и поговорить не с кем. Не хотите вернуться? Агриппина Аркадьевна вам лучшую комнату обещает сдать.

Девушка подняла взгляд и посмотрела мне в глаза.

– И я буду очень рада, если снова вас каждый вечер видеть буду.

– Прости, Глаша, – я вздохнул, – но, увы, никак не получится.

– Почему же⁈

– Уезжаю я. В столицу меня по службе переводят.

От огорчения Глаша прикусила губу, и в её глазах мелькнула досада.

– Прости, тороплюсь по делам. Хорошего дня!

«Поздно спохватилась, – Захребетник рассмеялся, – караван ушёл».

«А жаль, она очень милая».

«Ты настоящих красавиц не видел. – Захребетник мысленно хлопнул меня по плечу. – Выше голову, господин губернский секретарь, нас ждут столичные невесты!»

– Ух, Миша! Даже не представляешь, как я рад тебя видеть! – приветствовал меня Зубов, когда я сошёл с поезда в Москве.

– Представляю, – улыбнулся я. – Отчего же не представляю? Я и сам по тебе соскучился.

Мы обнялись. Зубов взял у меня из рук саквояж. Тот самый, памятный, с которым когда‑то провожал меня в Тулу дядя.

Тогда в этом саквояже уместилось всё моё имущество, и он остался полупустыми. Сейчас носильщик толкал вслед за нами с Зубовым целую тележку, нагруженную моими вещами. Надо же. Сам не заметил, как успел обрасти миллионом бытовых мелочей.

– Не стесню я тебя?

– О чём ты говоришь! – Зубов хлопнул меня по плечу. – Квартира просторнейшая! Хозяйка милейшая! Гостиная, столовая, ватер‑клозет – все блага! Да я же тебе сколько раз рассказывал.

Это было верно. Во времена, когда мы с Зубовым ютились у Дюдюкиной, о квартире, дожидавшейся его в Москве, в Гусятниковом переулке, Григорий вспоминал с неизменной нежностью. Когда я сообщил письмом, что в скором времени тоже переберусь в Москву, Зубов пришёл в восторг. Ответил, чтобы я даже не вздумал подыскивать жильё, потому как оно у меня уже есть. Я удивился – был уверен, что Зубов успел обзавестись соседом. Всё‑таки уже месяц прошёл с тех пор, как мы расстались, а он говорил, что собирается это сделать. Но коль уж так и не собрался, я рассудил, что от добра добра не ищут.

– Заходи, Мишань, – Зубов распахнул дверь. – Ирина Харитоновна! Я вам привёз дорогого гостя!

– Бегу‑бегу, – послышался из глубины квартиры надтреснутый старческий голос.

Но прежде обладательницы голоса в коридор выскочило рыжее пушистое создание. Ростом в холке оно было выше моего колена, шерсть топорщило грозно, а лаяло басовито и негодующе.

– Тихо, Принцессочка! – Зубов погладил собаку. – Чего ты? Это мой друг Мишаня! Помнишь Мишаню? Он нас с тобой на поезд провожал.

– Это что… Это тот щенок⁈ – изумился я.

«Однако за время пути собачка могла подрасти! – закатился от хохота Захребетник. – Тот, тот, не сомневайся».

А Принцессочка, едва Захребетник зазвучал у меня в голове, залилась совсем уж грозным лаем.

– Душенька моя, ну чего ты? – попытался успокоить собаку Зубов. – Это Миша, он хороший человек! Он будет с нами на Чистопрудном гулять. Печеньем тебя угостит… Ирина Харитоновна, где у нас печенье? – обернувшись и понизив голос, спросил он.

– Вот оно, пожалуйста.

Румяная, невысокая, седая старушка в платье с высоким воротником потихоньку, чтобы не увидела собака, достала из кармана печенье и подала Зубову. Тот сунул печенье под нос собаке, но псина и ухом не повела. Она продолжала зло, настороженно рычать, глядя на меня.

– Да что я тебе сделал? – спросил я. Присел перед щенком, заглянул ему в глаза. – Я же только что приехал! Обидеть тебя никак бы не успел.

Собака, услышав мой голос, поворчала ещё немного, а потом замолчала. С некоторым, как мне показалось, недоумением.

– Всё? Не сердишься больше?

Я протянул руку – потрепать щенка по холке.

«Ты поаккуратнее, эй! – возмутился Захребетник. – Это, между прочим, и моё тело тоже. Оттяпает руку – где я тебе другую возьму?»

Псина тут же немедленно снова залилась негодующим лаем.

Ах, вот оно что!

«Так это она на тебя берешет? Не на меня?»

«Да, ясное дело, – на меня! Нашего брата эти твари боятся. Только обычно скулят да под лавку прячутся, а эта – вишь, характер показывает! И за что только они вас, людей, так любят? В огонь и в воду за вас готовы, преданней существа не найти».

«Ну, кому‑то ведь надо нас любить, коль уж потусторонним сущностям не до того… Эх‑х, жаль! Квартира‑то у Зубова и впрямь хорошая. И хозяйка прелесть».

– Спасибо тебе, Григорий, – сказал я, поднимаясь. – Но, видимо, мне придётся искать другое жильё. Собаке твоей я определенно не по нраву.

– Да Принцессочка привыкнет! – попробовал меня отговорить Зубов. – Поначалу она на всех лает. А после, как поймёт, что зла нам с Ириной Харитоновной не желают, перестаёт.

Я вздохнул.

– В моём случае, боюсь, не сработает. Хорошо, что мы извозчика отпустить не успели. Прикажи ему меня в гостиницу отвезти, неподалеку куда‑нибудь. Будешь ты ко мне в гости приходить, коль уж меня к тебе не пускают.

«Скажите, какая цаца! – возмутился Захребетник. – Подумаешь, потустороннее существо! Что ж меня теперь, и в дом пускать нельзя?»

Принцессочка в ответ на его сентенцию вновь разразилась лаем.

– Ну, сам видишь, – обращаясь к Зубову, развёл руками я. – Каждый день такое слушать – и мы с тобой оглохнем, и собака одуреет.

– Она привыкнет, – расстроено повторил Зубов. – Я ведь тебе даже квартиру не показал! У меня тут камин в гостиной, я уж и кресло для тебя приготовил. И балконы в спальнях есть, в сад выходят. Летом такая благодать!

– Ну, я зайду как‑нибудь после, когда собаку гулять поведут. Тогда и покажешь квартиру. Не выгонять же псину из‑за меня, вон как она тебя любит.