Когда Саратовцев в конце рабочего дня узнал, что Мефодий ведёт меня в гости, он как‑то странно хмыкнул.

– Чего ты? – удивился я.

– Ничего‑ничего, – расплылся в ухмылке Саратовцев. – Сходи. Гости – дело хорошее.

– Мы с Михаилом сослуживцы! – поспешно вмешался Мефодий. – Навещать друг друга для сослуживцев обычное дело. Тем более что Михаил живёт один, питается в доходном доме. Знаю я эти их завтраки и ужины, входящие в оплату проживания! Оглянуться не успеешь, как язву заработаешь. А супруга моя готовит отменнейше.

– Да я разве чего говорю? – деланно удивился Саратовцев. – Уж к супруге твоей вообще никаких вопросов, готовит Авдотья Никитична и впрямь феерически.

Он снова посмотрел на меня с непонятной ухмылкой.

Жил Мефодий, как выяснилось вскоре, неподалеку, буквально в двух кварталах. Я удивился – жильё в этом районе было недешёвым.

– За женой хорошее приданое получил, – пояснил Мефодий. – Плюс собственные накопления. Поначалу, конечно, приходилось во многом себе отказывать, зато квартира уж больно хороша!

Квартира была и впрямь хороша. Просторная, светлая, с нарядными обоями и начищенным до блеска паркетом. Но главное её украшение ждало меня в столовой.

– Супруга моя, Авдотья Никитична, – представил Мефодий. – А это Михаил Дмитриевич Скуратов, мой сослуживец. Коллега, так сказать.

Пышная дама в пёстром платье, невысокая и розовощёкая, прощебетала, что слышала обо мне много хорошего. Подала пухлую руку для поцелуя. Я вежливо склонился над ней.

– А это дочери мои, – с некоторым смущением продолжил Мефодий. – Степанида, Павлина, Федора, Александра и Василиса.

Они с Авдотьей Никитичной отступили в сторону, и у меня зарябило в глазах.

Пять пышнотелых барышень в таких же пёстрых, как у матери, платьях, с такими же нарядными кружевными воротниками, были так похожи друг на друга и на Авдотью Никитичну, что мне пришлось закашляться. Надо же было как‑то выиграть время, чтобы прийти в себя от неожиданности.

Так вот почему подлец Саратовцев так мерзко ухмылялся! Видимо, тоже проходил через процедуру знакомства с семейством Мефодия. Две младшие дочери – девочки‑подростки, зато три старшие в возрасте «на выданье». Глядя на младшую, Василису, можно было с лёгкостью представить, как она будет выглядеть через десять лет.

Я слышал, что семейство Мефодия довольно многочисленно, но до сих пор представления не имел, из кого оно состоит. Мефодий об этом не говорил, да и мне не сказать чтобы было интересно, я общался в основном с Саратовцевым.

«Ну ещё бы Мефодий орал на всех углах о том, что дома сидят три незамужние девки, – фыркнул Захребетник, – да на подходе ещё две! Дурак он, что ли? Таким манером женихов не приманишь, наоборот – бежать будут, как чёрт от ладана. Женихи по нынешним прогрессивным временам не особенно спешат охомутаться, кого ни спроси, все свободой дорожат. Приходится хитростью действовать. Саратовцев‑то, видать, на удочку уже попадался, потому и ржал, как конь».

«Саратовцеву я завтра выскажу всё, что думаю, – мысленно проворчал я. – Хоть намекнул бы, скотина такая, к чему готовиться!»

«Что поделать. Дедовщина, она и в Африке дедовщина», – непонятно ответил Захребетник.

И снова загоготал. Моей растерянностью он, похоже, наслаждался не меньше Саратовцева.

Мефодиевские барышни между тем дружно, как одна, порозовели и присели в приветственных реверансах. Я поздоровался с каждой.

«Царь! Здравствуйте! Царь! – прокомментировал ритуал знакомства неуёмный Захребетник. – Царь! Очень приятно! Царь!»

После этого Авдотья Никитична пригласила всех к столу.

Насколько хорош был ужин, сказать не могу. Наверное, хорош, и супруга Мефодия действительно постаралась на славу. Как я понял, операция по завлечению в гости потенциального жениха готовилась давно, вряд ли обычный ужин предполагает три перемены блюд. Но за столом все пять Мефодиевских барышень так жадно поедали меня глазами, что сидел я как на иголках и вкуса того, что лежало в тарелке, не чувствовал.

– Папенька столько про вас рассказывает, Михаил Дмитриевич, – проворковала старшая Мефодиевская дочь, Степанида. – Говорит, что с вашим появлением жизнь в Коллегии совершенно переменилась!

– Вы внесли струю новизны, – подхватила Федора. – Будто свежий ветер подул!

– А уж о вашей отваге вовсе легенды ходят, – присоединилась к сёстрам Павлина. – Даже статья была в «Тульской жизни»!

Мефодий нахмурился.

– Дорогие мои, я ведь вам рассказывал. Сильвестр Аполлонович выразили недовольство этой статьёй. Михаил Дмитриевич самолично ездил в Цензурный комитет, чтобы подать жалобу на редакцию газеты. Верно, Михаил?

– Да, так и есть.

– Ах, как жаль! – Федора всплеснула руками. – И что же, больше они не будут писать о ваших подвигах, Михаил Дмитриевич?

– Полагаю, нет. Для того чтобы писать о чём‑то, нужен прецедент. А моя работа – обычная канцелярская рутина. В точности такая же, как у вашего уважаемого папеньки.

– Ах, не скромничайте, Михаил Дмитриевич! – Степанида томно закатила глаза. – Уж нам‑то известно, что вы настоящий герой! Папенька рассказывал, что его высокородие господин Корш специально приезжали в Коллегию, чтобы объявить о присвоении вам нового звания.

«Вот оно что, – гоготнул Захребетник. – А я‑то думаю, чего это тебя до сих пор не оприходовали? При таком количестве девиц на квадратный метр ни разу в гости не пригласили? Как‑никак, уже два месяца в Коллегии служишь. А ты, видать, прежде Мефодиевскому семейству неинтересен был. Самый нижний ранг, за душой ни гроша. Да ещё приезжий, в доходном доме живёшь. Мефодий, как и прочие сослуживцы, был уверен, что в ближайшие лет десять тебе ничего не светит, а за нищеброда дочь отдавать – не для того они с супругой приданое готовят. А нынче всё переменилось».

«Да что там такого переменилось‑то? – мысленно отозвался я. – Ну, поднялся на ранг выше. Жалованье прибавили, конечно, но не миллионер же я теперь».

«Да понятное дело. Что такое для родового боярина Скуратова лишние три копейки? Тьфу и растереть».

«Прекрати! Прекрасно знаешь, что я говорю не об этом. И, к слову, с некоторых пор копейки считать научился очень хорошо».

«Ладно, не обижайся. Знаю, что научился. А жалованье твоё в данном случае и впрямь вопрос десятый. Мефодий – мужик расчётливый. И в Коллегии уж сколько лет сидит, соображает, что к чему. Понял, что Коршу ты по душе, и, несмотря на придирки Мухина, он тебя и дальше будет по службе двигать. И тогда у Мефодия на старости лет получится, что и дочь пристроена, и самому ему пропасть не дашь. Если надо будет, словечко замолвишь. Двух зайцев убьёт одним выстрелом».

«Да ну, ерунда».

Захребетник захихикал.

«Не‑е, Миша! Пять дочерей – не ерунда, уж поверь. Мефодий, полагаю, это понимал, но очень уж хотел наследника. Даже имена барышням дал мужские».

Упомянутые барышни между тем продолжали болтать. Отвлекаться на общение с Захребетником они мне совершенно не мешали.

– Ах, я обожаю заметки Норда А.! – сказала Степанида. – Он так увлекательно пишет.

– Исключительно талантливая личность, – вежливо похвалил я. – Я бы сказал, чрезвычайно разносторонне одарённая.

– Вы видели Норда? – ахнула Федора. – Разговаривали с ним?

Глаза у неё заблестели.

– Имел такое удовольствие, да.

– Ах, расскажите! – Павлина всплеснула руками. – Какой он? Его персона окутана тайной. Говорят, что он воевал и был ранен, орденами и медалями награждён.

– А я слышала, что он тайный сотрудник полиции, работал за границей, – вмешалась Степанида. – И даже сейчас помогает полицейскому ведомству обезвреживать шпионов! Он большой мастер маскировки. Как Шерлок Холмс из записок господина Конан Дойля.